Б. Кейд, В. X. О'Хэнлон «Краткосрочная психотерапия».

 

Посвящаем эту книгу нашим семьям.   Ни один из нас
не понимает, по какой причине они смирились с нами

 

 

Вступление

Впервые авторы этой книги повстречались в городе Кардифф в Валии в начале восьмидесятых годов. Билл возглавлял мастерские, спонсированные институтом семьи, в котором работал Браян. Мы нашли, что у нас много общего. Оба играли на гитаре и сочиняли песни. У нас были длинные волосы (собственно Браян постриг их недавно), мы носили цветастые рубашки и бусы. Оказывается, мы оба думали о краткосрочной терапии и практиковали ее, хотя и каждый по-своему. Мы оба считали, что на стиль нашей работы и взгляды на краткосрочную терапию наиболее сильное влияние оказал Милтон Эриксон, хотя только Билл встречался с ним.

Уже в самом начале нашей дружбы мы решили работать над книгой, которая должна была бы содержать главные элементы, понятия, принципы краткосрочной терапии. Мы оба практиковали эту терапию и учили этому подходу с половины семидесятых годов, и
чувствовали, что нам есть что сказать. Эта книга, должна была отражать как параллели, так и разницу между нами.

Однако работа над ней затянулась. Произошло это отчасти потому, что в области, интересующей нас, изменения происходили быстрее, чем мы могли на них реагировать, отчасти потому, что мы оба очень занятые, и, наконец, также потому, что Браян неожиданно эмигрировал в Австралию, и еще потому, что... и так далее. Проект, наконец, сдвинулся с мертвой точки, когда благодаря случаю, мы узнали, что оба приобрели совместимые компьютеры и редакторы текста, и у обоих есть факсы.

Однако появилась проблема, которую мы раньше не предвидели. Чем собственно мы занимались в терапии, что мы думали об этом теперь? В те вдохновенные дни конца семидесятых – начала восьмидесятых, мы сами с большинством наших коллег, работающих в области краткосрочной терапии, опирались на относительно беспроигрышные конструкции. Мы были хорошими тактиками, работая в соответствии со своими принципами, возникшими из самого процесса, не забывая о том, откуда берутся проблемы и почему они развиваются. Нас наполняла безграничная энергия и энтузиазм, и у нас был настоящий рог изобилия новых идей.

 

3

 

Теперь мы уже менее уверены, менее упрямы в нашей тактике, не так сильно верны упрощенным моделям и уже не находимся под таким влиянием своей собственной мудрости. Зато мы сконцентрировались на идеях наших клиентов и избегаем действий, которые ослабляют как явно, так и скрыто. Таким образом, мы сконцентрировались на попытках сотрудничества, однако,  оставаясь скептически настроенными к своим коллегам, которые не верят в профессиональную экспертизу, считая, что поддаваться влияниям не нужно и не желательно. В то время как мы считаем, что невозможно не поддаться влиянию, оставаясь открытым относительно того, что клиент также влияет на терапевта. Можно прислушаться к нему, вместо своих теорий. Можно признать его опыт и узнать от него, что на него оказывает влияние, а что нет.

Короче говоря, нам было бы легче, если бы мы написали эту книгу во времена расцвета этой идеи, когда то, что мы делали и о чем думали, было полностью свободно от сомнений. Будем надеяться, что эта задержка принесла пользу нашей книге.

 

4

 

Введение

В течение трех минувших декад, благодаря опубликованной в 1963 году работе Джея Хейли: «Стратегии психотерапии» и благодаря работе Центра Краткосрочной Терапии в Пало Альто (Вацлавик и другие 1974; Викленд и другие, 1974), резко возрос интерес к развитию краткосрочного, стратегического подхода к терапии. В отличие от большинства моделей, получивших распространение позже, более активный, непосредственный подход считает, что терапия должна быть подчинена скорее изменениям, нежели развитию. Когда роль терапевта понимается подобным образом, он становится более инструментальным в процессе ожидаемого изменения.

Это начальное стремление, кроме развития самой идеи, принесло, без сомнения, пользу в виде многих инноваций и открытия лучших, более успешных техник. В течение последующих лет стало ясно, что успешная терапия может быть намного короче, чем этого ожидали психотерапевты с более традиционными подходами. Растущее число психотерапевтов и терапевтических групп во всем мире стали восхищаться этими методиками и экспериментировать с ними. Их привлекал оптимизм, прагматизм, творчество и участие в успешной терапии. Росло число профессиональных публикаций на эту тему, а книги и статьи описывали огромное богатство идей и техник. Не так давно возможность краткосрочных, но эффективных форм терапии стала популярна благодаря фондам из разных источников, страховых обществ, агентств помощи, борющихся за то, чтобы выступить против растущего числа клиентов в ситуации, когда средства на эти цели резко снижаются.

Однако в течение последних лет стал кристаллизоваться более трезвый и критический взгляд на краткосрочный подход, ложась в основу создания многих техник, которые быстро развивались и привели к распространению краткосрочной терапии и ее практическому применению. С другой стороны эти новые техники обвиняли в том, что они возникли от невежества или же с ними просто не считались. Этот подход всегда имел своих критиков извне, но теперь внутри самой профессиональной сферы выработан более осторожный взгляд, на направление в котором она движется.

Среди главных областей этой внутренней критики можно назвать:

 

5

 

—  использование неявных и манипулятивных техник (например - парадоксальное вмешательство), особенно там, где их применение разрушает порядок рабочего дня терапевта или группы, и иногда требует необходимости воспользоваться обдуманной хитростью;

—  злоупотребление со стороны психотерапевта своим преимуществом, происходящим из более сильной позиции в определении направления терапии и ее результатов,   особенно если клиент не осознает методы работы;

—  суженная, слишком прагматичная, бихевиоральная концентрация внимания на поведении и заметное   отсутствие интереса к переменам в психике пациента и в его жизни;

—  определенная бесцеремонность в подходе к тому, что   воспринимается как существование или экзистенция;

—  отсутствие серьезной направленности на социополитические перемены, воздействующие на жизнь клиента, особенно на аспекты, связанные с полом.

В этой книге мы коснемся этих тем, хотя необязательно разрешим все дилеммы. Мы не хотели бы спорить с тем, что краткосрочных терапевтов иногда считают людьми с довольно узким кругом интересов, вредящими клиентам и пользующимися дешевыми
фокусами в своей работе, иногда делающими это просто бессовестно. Однако мы верим, что хорошие краткосрочные терапевты всегда с большим вниманием (не забывая уважать человеческие чувства) решают проблемы клиента, не навязывая своего мнения. Мы также верим, что эта область значительно развилась, начиная с семидесятых годов.

Мы согласны со Стивом де Шезером, который, когда его спросили о плохой репутации манипуляторов, ни во что не ставящих мораль и этику, которую заработали краткосрочные терапевты, ответил:

Ни к чему было изобретать большинство этих штучек, которыми некоторые из нас привыкли пользоваться в прошлом. Все наши фантастические техники теперь известны и мы всегда используем материал, передаваемый нам семьей. Собственно, глядя в прошлое, я убеждаюсь, что все эти техники произошли от семей, с которыми мы работали. Я думаю, это удивительно, что некоторым людям удается расти при помощи способа, который мы, авторы, описали, пытаясь объяснить, чем мы занимались, и написали это таким образом, что это не могло быть не раскодировано. Если бы мы написали об этом по-другому, мы могли бы сказать: «Смотрите, разве наши клиенты не умнее нас!!! (Кейд, 1985, стр. 95).

Мы больше не пользуемся системной парадигмой, как нашей главной моделью. Теперь мы пользуемся ею только по отношению

 

6

 

к кому-нибудь, кто может действовать и реагировать в определенных условиях. Мы предпочитаем термин «интерактивный» термину «системный», поскольку последний ведет к учету повторяющихся и заметных процессов, в которых люди реагируют действием, которое можно предвидеть в каждом последующем событии. Второй термин может быть статичным и также вести к обобщению.

Мы учитываем, как прагматичные, так и эстетические взгляды, знаменитую «окамовскую бритву». Брат Окам, английский философ XIVвека, считал, что, объясняя некое явление, мы должны ограничиться наименьшим количеством принципов. Исходя из принципа — «не следует увеличивать число реальностей до бесконечности», он отрубал каждый лишний принцип, как бритвой. Как объяснял Бертранд Рассел: «...если в науке можно, что-либо интерпретировать не строя новых предположений, нет смысла их создавать».

Соглашаясь с этим историческим взглядом, мы хотим предложить читателям короткое путешествие, во время которого вы познакомитесь с различными аспектами этого типа психотерапии, в том свете, в каком мы видим ее сегодня. Это наверняка не будет путешествие, полностью исчерпывающее тему и не слишком утомляющее. Нам, к счастью, удалось избежать создания некоего подобия «поваренной книги», хотя читатель найдет несколько глав, напоминающих такую литературу. Нам также удалось избежать написания чисто теоретического учебника, хотя конечно мы рассеяли по тексту немного теории.

Мы надеемся, что наша книга будет отражать текущие направления психотерапии, стремящейся к более общественной направленности, основанной на сотрудничестве и полностью уважающем человека. Мы также надеемся, что ваш энтузиазм в этом течении психотерапии и потенциальные возможности, скрытые в этом подходе, встретятся с полным пониманием, и одновременно просим снисходительно подойти к нашей гордости фундаменталистов и крестоносцев, которая могла проникнуть на страницы книги,
в период ее планирования.

Хотелось бы вначале объяснить, что «краткосрочная терапия», о которой мы говорим, происходит из традиции семейной терапии и работы Милтона Эриксона. Существует также другая ветвь краткосрочной терапии, которая основана на работах Фрейда и традициях психоанализа, но обычно ее считают несколько более длительной по отношению к той, которую мы здесь описываем. Мы упоминаем об этом для того, чтобы заверить: вы выбрали верную книгу и как стюардесса, перед тем как закрыть дверь самолета, объявляет конечную цель пути, делаем это и мы. Если вы считаете, что выбор этого типа терапии не является оптимальным для вас, еще есть время выйти из самолета.

 

7

 

1. Краткосрочный подход к терапии: обзор точек зрения

Если бы мне пришлось выразить краткосрочную терапию одним выражением, я бы сказал; «Пациент пытается решить свою проблему при помощи стратегии, которая ему не помогает, поэтому терапевт ее изменяет. Все остальное — комментарий».

Рабкин, 1977

 

Первым стратегическим терапевтом был Милтон Эриксон, доктор медицины. Его можно назвать первым терапевтом, поскольку он являлся первым клиницистом, который сконцентрировался на том, как изменять людей.

Хейли, 1985

 

НАЧАЛО: НЕКОТОРЫЕ ИЗ ВАЖНЕЙШИХ СЕМИМИЛЬНЫХ КАМНЕЙ

 

Невозможно переоценить влияние Милтона Эриксона на развитие краткосрочной терапии. В ранний период развития коммуникационных концепций, вначале сконцентрированных в исследовательских работах Грегори Бейтсона, огромное значение имел подход Эриксона и его гениальная изобретательность. Бейтсон начал свою работу в 1952, поставив себе целью анализ парадоксов коммуникации, используя теорию логических типов (Уайтхед и Рассел, 1910—1913). В работу Бейтсона включились Джон Викленд, Джей Хейли и Вильям Фрай. Некоторое влияние оказали также работы Норберта Винера о кибернетике, развивающейся науке о коммуникации и контроле в системах, а также работы Шенона и Вивера создавших математическую теорию обмена и движения информации (1949)

В это время психиатр Дон Джексон работал над своей концепцией семейного гомеостаза (1975). Он начал тесно сотрудничать с исследовательской группой Бейтсона, в результате став ее членом. В этих исследованиях исследовались различные типы яв-

 

8

 

лений: гипноз, игры, шизофрения, невротическая коммуникация, психотерапия, семейные системы и семейная терапия (Хейли, 1963).

Эти эксперименты продолжались десять лет, во время которых члены группы часто посещали Милтона Эриксона для консультации по результатам, обсуждения определенных аспектов гипноза и терапии. Записи многих из этих консультаций в трех томах издал Джей Хейли (1985).

В 1956 году была издана классическая теперь работа «К теории шизофрении», касающаяся теории двойной связи в этиологии шизофрении. (Бейтсон и другие, 1956).

В 1958 году Дон Джексон основал Институт исследования мозга в Пало Альто в Калифорнии, а его сотрудниками стали Джон Викленд, Джей Хейли, Джюлис Рискин, Вирджиния Сатир и Поль Вацлавик. Об огромном влиянии Дона Джексона и его концепции написал Джордж Гринберг (Гринберг, 1977).

В 1963 Хейли издал отличную книгу «Стратегии психотерапии», показывая парадоксальную природу любой терапии и демонстрируя влияние Милтона Эриксона.

В 1966 в рамках Института Исследования Мозга, (ИИМ) Ричард Фиш начал программу краткосрочной терапии, которая оказала огромное влияние на развитие различных концепций этого типа терапий.

В 1967 году появились две важные работы: Хейли «К теории патологических систем» и книга «Прагматика коммуникации человека: изучение образцов интеракции, патологии и парадоксов» (Вацлавик, Бивин и Джексон, 1967).

В 1967 Хейли перевелся в Филадельфийскую Детскую Клинику», начал сотрудничество с Сальвадором Минухиным и Браулио Монтальво и стал заниматься проблемами структуры и иерархии.

В 1973 Хейли издает «Необыкновенную терапию: терапевтические техники Милтона Эриксона», где вводит термин «стратегическая терапия» и раскрывает подход Эриксона к проблемам различных фаз жизненного цикла семьи. Как прокомментировала Линн Хоффман: «Говоря о стратегической терапии, Хейли в основном пользуется языком процесса. После принятия решения о сотрудничестве с Минухиным в Филадельфии... он не акцентировался уже так сильно на гипнотических техниках и парадоксальных директивах (хотя не уменьшал их значения), концентрируясь на организационных моментах терапии». (Хоффман, 1981) Сдвиг интересов Хейли от процесса к форме становится более заметен в его поздних работах «Терапия решения проблем», (1976) и «Покидая дом: терапия расстройства у молодых людей», 1980.

В 1971 году Мария Сельвини  Палаззоли, Луиджи  Босколо, Джанфрако Цеччини и Джулиана Прата начали совместную   ис-

 

9

 

следовательскую работу в Милане, а 1974 году опубликовали её результаты в книге «Лечение детей краткосрочной терапией их родителей». Несмотря на то, что некоторые из этих исследователей замечают, что «Миланская группа, хотя и многое почерпнувшая из группы Пало Альто, пошла совершенно в другом направлении, создавая довольно отличную и специфическую форму, чтобы можно было признать ее отдельной школой». (Хоффман, 1981). Мы согласны с этим и не включаем миланскую группу в краткосрочное направление, одновременно подчеркивая тактическое совершенство ее работы и созданный ею способ мышления. Заинтересованность контекстом, стиль изложения, использование системного «парадоксального вмешательства» произвели глубокое впечатление на многих краткосрочных терапевтов.

В  1974 году члены группы ИИМ опубликовали две важные книги: «Изменение принципа формирования и решения проблем» (Вацлавик и другие, 1974) и «Краткосрочная терапия: решение проблемы»  (Викленд и другие, 1974). Эти работы произвели немедленное и заметное влияние на область семейной терапии и сильно помогли резкому возрастанию интереса к концепциям краткосрочной терапии. Эта группа продолжала работу над совершенствованием подхода к терапии; более поздние ее работы делали меньший акцент на теории, зато больше времени уделяли практической стороне краткосрочной терапии  (Фиш и другие, 1982).
            Еще одной важной фигурой этого раннего периода является Ричард Рабкин, который продемонстрировал свой неповторимый стиль в работе «Стратегическая психотерапия: краткосрочное воздействие на симптомы» (1977). Он сравнил терапию с партией   в шахматы, выделяя в терапии фазу открытия, середины и окончания.

 

ОПРЕДЕЛЕНИЯ

 

Хейли дал определение стратегической терапии следующим образом:

«Терапию можно назвать стратегической, когда терапевт инициирует то, что происходит во время терапии, детально планирует подход к каждой проблеме. Терапевту необходимо определить, какие из проблем    можно решить, определить цели, запланировать пути, ведущие к ним, проанализировать реакцию пациента, соответственно скорректировать свои действия и, наконец, изучить была ли успешной терапия. Терапевт должен быть исключительно чувствительным, должен понимать пациента и его среду, но о том, как подходить к решению проблемы он должен решать сам». (1973)

Ричард Рабкин отделил стратегический подход от терапии «ищущих мудрости и благословения», определяя ее как «обычно

 

10

 

краткосрочную» и ориентированную на «изменение подхода пациента к своим проблемам и симптомам» (1977).

Викленд, описывая свое определение терапии, чаще пользуется термином «краткосрочная терапия» чем «стратегическая» (Викленд и другие, 1974), как это сделала Пегги Пепп (1983). Рабкин этот термин считает «недостаточно специфическим».

Для краткосрочных стратегических терапевтов характерно избегать сложных теорий личности или дисфункций, будь то на уровне личности, семьи или более широкой системы. Диагностические формулировки являются простейшим способом размышления о развитии проблемы, и возможной интервенции. Краткосрочные терапевты заинтересованы в способах интервенций, которые по возможности должны быть кратчайшими и простейшими, а также изучением поведения тех терапевтов, которые в максимальной степени облегчают неожиданное решение проблемы.
            Термин «стратегическая терапия», связанный с новыми работами Джея Хейли и Клу Маданес, ассоциируется теперь с их интересом к структуре (иерархии) власти в терапии. Поэтому в следующих главах мы будем использовать скорее термин «краткосрочная» ли «стратегическая» терапия.

Краткосрочная терапия в принципе касается наблюдаемых явлений, она прагматична и опирается на убеждение, что проблемы возникают и существуют благодаря:

1 — конструктам, посредством которых возникают трудности (Келли, 1955), а также

2— повторяющимся последовательностям поведения (как индивидуального, так и интерперсонального), которые их сопровождают. Они, конечно, могут охватывать также конструкты и идеи, идущие от терапевта.

 

ДВА ГЛАВНЫХ ПОДХОДА

 

В случае если все краткосрочные (стратегические) терапевты согласились бы с важностью интенсификации повторяющихся бихевиоральных последовательностей, то их можно было бы поделить по тому принципу, как они пользуются этой информацией на:

а — тех, кто заинтересован тем, как повторяющиеся последовательности отражают форму (определим их как стратегических терапевтов). Обычно принимается, что симптомы исполняют в семье некую функцию и являются носителем метафорической информации об иерархической дисфункции  (Хейли, 1976; Маданес,1981; Пепп, 1983). Эти последовательности подвергаются наблюдению с целью определения семейной организации.

б — тех (определим их как краткосрочных терапевтов), для которых анализ и выражение повторяющихся последовательностей

 

11

 

поведения сопутствующих симптомам, являются достаточным для объяснения, а то, что касается их цели, функции или структуры семьи признается лишним. (Кейд 1985, де Шазе, 1985, 1988; Фиш и другие, 1974). За последовательностями наблюдают для того, чтобы определить самоподкрепляющиеся схемы мышления и поведения.

 

ПОДХОДЫ, КОНЦЕНТРИРУЮЩИЕсяНА ФОРМЕ И ФУНКЦИИ

 

Подход Хейли, как он представил его в «Терапии решения проблем»  (1976), опирается на убеждение, что симптомы являются признаком системы, где иерархическая организация или совершенно амбивалентна, или охватывает повторяющиеся  коалиции между поколениями, или нарушает организационные семейные нормы. Этого типа амбивалентность или дезорганизация выявляется посредством наблюдения повторяющихся стереотипов того, как члены семьи относятся друг к другу, и особенно шаблонов поведения, создающим проблемы. Например, один из родителей может быть обеспокоен поведением ребенка, но, несмотря на это защищать его от действий второго родителя, пытающегося восстановить дисциплину, хотя одновременно проявляет беспомощность, злость и требует помощи. Иногда дедушка или бабушка встает на сторону внуков, защищая их от родителей, что сводит на нет их воспитательные усилия. Нарушения в поведении ребенка являются в этом случае следствием некомпетентности родителей или их недостаточного старания. Проблемы обостряются, когда нарушения в иерархии скрыты или не воспринимаются. Терапия в таком случае включает изменение этих последовательностей и корректирование иерархии, исключая амбивалентности и неясности.
            Маданес пишет:

Мы ожидаем от родителей, что они возьмут ответственность за детей на себя, блокируя коалиции между поколениями, такие как защита ребенка одним родителем от другого. Много внимания также уделяется вопросу места терапевта в иерархии, так, чтобы он не вступал в коалицию с членом семьи, находящимся ниже по иерархии, против того, чья позиция выше. (Маданес, 1981).

Симптомы понимаются как метафорические послания, касающиеся проблем а, также, как дисфункциональные решения проблем, как контракты между людьми или элемент тактики в борьбе за власть. Маданес дает следующий комментарий:

В случае мужчины в депрессии, не исполняющего свою работу, можно принять это за способ коммуникации со своей женой (матерью, отцом, детьми и т.д.) на определенную тему. Например, ценит ли жена своего мужа и его работу,

 

12

 

должен ли он выполнять желания жены или матери и т п. Может случиться, что проблема такого рода дестабилизирует систему, и в этом случае у ребенка будут наблюдаться симптомы, которые вынуждают отца проявить активность, опеку над ребенком вплоть до отказа от депрессии и некомпетентности. (Маданес, 1981).

Таким образом, в этом подходе принимается, что симптомы выполняют защитную и стабилизирующую функцию. Пепп подчеркивает важность вопросов, которые ставит перед собой терапевт: «Какую функцию исполняет данный симптом в стабилизации семьи?» и «Какова тема, на основе которой структурируется проблема?» Она говорит об изменениях цикла жизни семьи, активизирующего «конфликты, дремавшие в ней долгое время, которые не разрешаются симптомами» (Пепп, 1983). Цель симптома обычно представляется как защита семьи от изменений, или же поддержка измененийпутем реорганизации семьи.

 

ПОДХОДЫ, КОНЦЕНТРИРУЮЩИЕСЯ НА ПРОЦЕССЕ И ЗАМКНУТОМ КРУГЕ

 

Модель краткосрочной терапии группы ИИМ основывается на убеждении, что проблемы возникают и существуют тем же способом, которым возникают обычные жизненные трудности и решаются человеком или другими связанными с ним людьми. Попытка разрешения, исходящая из определенной системы убеждений в данной трудной ситуации, может не принести желаемого результата илидаже углубить проблему. Проблема развивается параллельно тому, как те же самые решения или типы решений, применяются снова и снова с большим давлением, что приводит к углублению проблемы, которую опять пытаются решить тем же способом и т. д. (Вацлавик и другие, 1974) Таким образом, проблемы возникают здесь из-за того, что люди упорно придерживаются плохих и неэффективных попыток решения проблем. Конечно, нечто похожее может случиться в терапевтической ситуации, когда тот же самый подход или тип техник, происходящий из определенной системы убеждений или модели, ведет к росту проблемы. Отсутствие реакцииили существование трудностей может также создавать «попытку решения», которая закрепляет трудности, превращая их в проблему. Упрямое использование «плохого» или неэффективного решения замыкает трудности в самоукрепляющуюся схему, удерживают статус кво. Сотрудники Центра Краткосрочной Терапии приводят пример часто встречающегося шаблона поведения, который возникает у человека в депрессии и его близких:

Чем больше они стараются его утешать, показывая позитивные стороны, тем более   угнетенным становится пациент:

 

13

 

«Они даже не могут меня понять». Действия, имеющие целью смягчение, вызывают обострение реакции, «курация» становится хуже, чем изначальная «болезнь». К сожалению обычно люди не замечают этого и не верят этому, если кто-нибудь им это объяснит. (Викленд и другие, 1974).

Усилия родителей, направленные на контролирование молодого человека, толкают его к очередным бунтарским вспышкам, на которые родители реагируют усилением контроля и так без конца. Личность, страдающая инсомнией, делает все, чтобы уснуть, что может произойти лишь спонтанно, поэтому само сознательное усилие становится причиной бессонницы. Хроничность принимается здесь обычно неверно, как решение проблем определенного типа. Не замечают лежащих в основе дисфункций личности или семьи. Симптомам не приписываются цели или функции. Понятия типа «гомеостаз», психическое заболевание или интерперсональная польза, исходящие из симптомов представляются ненужными.

Фиш дает следующий комментарий:

...Люди часто придерживаются действий, укрепляющих проблему, желая сделать, как лучше... Очень старательно используя не очень хорошие карты, что понятно в случае людей окруженных трудностями. Вера в карты этого типа осложняет понимание факта, что они неэффективны... (1982).

 

Терапия концентрируется на этих неэффективных попытках решения, на остановке или даже направлении вспять предпринимаемого действия, ухудшающего ситуацию, хотя оно могло казаться логичным. Принимается, что если прервать этот порочный круг, удерживающий проблему, становится  возможным более широкий спектр проведения.

Наперекор известной мудрости: «Если не удалось с первого раза, пробуй так долго, пока не добьешься успеха», Фиш и его сотрудники рекомендуют: «Если не удается с первого раза, можно попробовать второй раз, но на третий раз воспользуйся чем-нибудь другим». Они обобщают свой подход следующим образом:

Если возникновение и существование проблемы мы признаем частью порочного круга, где предпринимаемые попытки сделать лучше укрепляют проблему, то в этом случае изменение этих опытов должно прервать замкнутый круг и инициировать решение проблемы - то есть должны исчезать реакции, вызывающие проблему, поскольку они более не провоцируются другими реакциями в системе интеракций. (1982)

Таким образом, снижение количества этих шаблонов поведения может вести к уменьшению проблемы.

 

14

 

ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЕ ИНТЕРВЕНЦИИ

 

Несмотря на то, что разные подходы краткосрочной стратегической терапии имеют несколько иной подход, определенные типы интервенций едины для всех краткосрочных терапевтов. Как   мы уже упоминали, краткосрочных терапевтов, чаще идентифицируют
по их действиям, нежели по их теоретическим конструкциям. Милтон Эриксон работал, не обращаясь ни к одной из ясно очерченных теорий личности или дисфункций. Ланктон и Ланктон составили список принципов подхода Эриксона. Их можно обнаружить в работе многих краткосрочных терапевтов.

1. Люди действуют на основе своих внутренних карт, а не на основе сенсорного опыта.
2. В каждый момент люди делают наилучший для себя выбор.
3. Объяснения, теории, метафоры, с помощью которых объединяются факты, касающиеся данной личности, не идентифицируются с данной личностью
4. Прислушивайтесь к любой информации, идущей от клиента.
5. Учите выбирать, никогда не лишайте клиента выбора.
6. Решения, необходимые клиенту, находятся в рамках истории его жизни.

7. Встречайтесь с клиентом в его собственной модели мира.
8. Элементом, контролирующим систему, является личность с наибольшим количеством возможных вариантов выбора.
9. Нет людей, которым недоступна коммуникация.
10. Если нечто выше твоих сил — уменьши это...
11. Эффекты определяются на психологическом уровне. (Ланктон и Ланктон, 1983).

Гений Эриксона в конструировании неповторимых, часто великолепных вмешательств стал легендой. Также важным, по нашему мнению, было необыкновенное уважение Эриксона к своим пациентам, их взглядам, их способностям, к изменениям даже острых и длительных состояний, а также его стремление защитить их внутренние ценности.

Цель терапии:

а — модификация системы убеждений или конструктов клиента (семьи), связанных со способом восприятия, решения и удерживания трудностей.

б — модификация, повторяющихся последовательностей, связанных с проблемой.

в — модификация позиции и подхода терапевта, которые стали частью самоукрепляющейся схемы отношений между терапевтом иклиентом (семьей).

г — модификация отношений между клиентом (семьей), а так-

 

15

 

же, возможно, терапевтом и широкими семейными    (соседскими) кругами или профессиональными системами.

 

СХЕМЫ В РОЛИ НАВЫКОВ

 

Краткосрочный подход требует, чтобы люди отдавали всего себя, для того, чтобы найти решения в определенных ситуациях, опираясь на имеющиеся конструкции (Келли,  1995), с помощью которых они создают эти трудности. Этот подход не опирается на модель дефицита. Как считают авторы  этой книги, большинство проблем имеют свой источник в навыках реагирования, которые не должны иметь более сложного характера, чем, например, привычка курить или грызть ногти. Как и в случае с курением, когда человек мог начать много курить в особенно напряженный период его жизни, а далее, несмотря на то, что это время давно прошло, ему трудно расстаться с этой привычкой, привычные эмоциональные и поведенческие реакции, входящие в контекст проблемы, можно воспринимать  как навыки,  которые продолжают существовать, несмотря на то, что давно исчез вызывающий их фактор.    Всегда трудно разрушить навыки, поскольку они входят в состав самоукрепляющегося цикла.  Поэтому мы считаем, что нет надобности поднимать такой более глубокий слой нерешенных проблем, как неосознанной мотивации, сопротивления и т. п.

 

циклы жизни

 

Для терапевтов, концентрирующихся на симптомах, показателем трудности являются семьи переходящие от одного семейного цикла к другому. Это особенно трудно, когда в системе появляется новая личность, или же кто-то из нее уходит — например рождение ребенка, развод, смерть, взросление детей и покидание ими дома. (Хейли, 1973)

Терапевты, концентрирующиеся на процессе, также принимают такие события за опорные пункты. Фиш и его сотрудники пишут:

Проблема берет свое начало в неких обыденных человеческих трудностях, которых всегда много. Эта трудность может иметь источник в необыкновенной или случайной ситуации. Однако, чаще, началом является типичная трудность, связанная с одним из периодов жизненного цикла.

    Процесс, в котором определенную ситуацию начинают замечать, интерпретировать и пытаются решить повторением неудачных стратегий, может привести к такой эскалации трудностей, что они становятся проблемой, «природа и размеры которой уже имеют мало общего с первоначальной трудностью».

 

16

 

ИЗМЕНЕНИЕ ЧЕГО?

 

Как мы уже упоминали, все краткосрочные подходы, несмотря на то, что акцентируют ли они взимание на процессе или на форме, считают изменение результатом разрыва мыслительных и поведенческих схем, разрывом их повторяющихся последовательностей.

Они также интересуются непосредственно представленной проблемой, даже если у них довольно разные мнения о том, что данная проблема представляет или отражает. Хейли пишет:

Посредством концентрации на симптомах терапевт получает максимальное влияние и тем самым возможность вызвать изменения. Именно очевидная проблема более всего интересует клиента: если терапевт как раз над ней и работает, тоон может рассчитывать на сотрудничество... Целью не является научить семью тому, как правильно функционирует ее система, а такое изменение ее, которое приведет к решению существующей проблемы. (1976)

Терапевты, ориентирующиеся на процесс, концентрируются на применяемых решениях, стараясь прийти к их блокированию или направить их вспять. Например:

Один мужчина искал помощи, поскольку у него появилась проблема с поддержанием эрекции. Его это сильно беспокоило и создавало напряжение между ним и его девушкой. Они пришли вместе, и мужчина сказал, что он хотел бы научиться лучше контролировать свой пенис. Первым шагом к этому стала просьба к девушке в следующую ночь сделать все возможное, чтобы его возбудить. Мужчина получил инструкции, как воздержаться от эрекции. У него ничего не получилось. (Кейд, 1979)

Викленд и другие замечают:

Главным образом, мы утверждаем, что легче всего произвести перемену, если ее цель относительно невелика и четко обрисована. Когда пациент уже почувствовал небольшое, но решительное изменение в кажущейся монолитной природе проблемы, это ведет к переменам, также зачастую и в других сферах жизни. Это говорит о том, что инициирован полезный тип поведения, не являющийся порочным кругом.(1974)

Терапевты, ориентирующиеся на форму, планируют терапию этапами, концентрируясь непосредственно на неверную организацию семьи. Часто первым шагом может быть смещение семьи в другую неверную сторону. Например, схема, где один из родителей сильнее вовлечен, может быть изменена на другую, где другой родитель будет принимать все важные решения относительно детей,

 

17

 

пока оба родителя не будут вовлечены в общие и более эффективные действия. Задания, связанные с этими целями, которые получает семья, обычно с удовольствием выполняются на сессиях.

Терапевты, акцентирующиеся на процессе, несмотря на то, что они много времени посвящают планированию вмешательства, не занимают нормативной позиции относительно того, какова должна быть организация семьи, поэтому они открыты тому, что принесет следующая сессия. Если задание не будет выполнено, это воспринимается, как ошибка терапевта, а несопротивление со стороны семьи (клиента).

 

ДИРЕКТИВЫ

 

Краткосрочная стратегическая терапия может иметь директивный характер. В том смысле, что клиент или семья может получить инструкцию поведения для определенных  ситуаций. Иногда директивы также требуют специфических перемен в поведении, иногда требуется избегать перемен или отложить их. Терапевты, заинтересованные    процессом концентрируются скорее на заданиях, которые необходимо выполнять между сессиями, а сами сессии служат главным образом сбору информации и получению  такого контакта с пациентом, который бы дал возможность построить с ним отношения на основе уважения и сотрудничества. Терапевты, заинтересованные формой также дают директивы на период между сессиями, однако часто во время встреч с семьей дают ей выполнить некоторые задания. Например, один из родителей может получить задание контролировать деструктивное поведение ребенка, в это время терапевт блокирует все попытки вмешательства дедушки и бабушки или взявшего на себя ответственность другого ребенка. Сессии используются для того, чтобы испытать перемены, которые семья намеревается провести в жизнь. Иногда эти встречи могут иметь довольно драматичный характер.

Маданес пишет:

Этот подход основан на мнении, что любая терапия директивна, и что терапевт не может избежать директивности, даже выбор того, что он комментирует, как и тон голоса имеют директивный характер. (1981)

Терапевт, таким образом, должен приобрести навыки воздействия на людей и максимизировать вероятность принятия директив и их выполнения. Кейд утверждает:

обычно стратегический терапевт не считает мотивацию чем-то, что просто существует в срезе семьи или не существует. Мотивация принимается за функцию отношений между семьей и терапевтом. Отсутствие мотивации лучше анализировать в виде реакции на реакцию терапевта на семью. (1980)

 

18

 

Также важно рассмотреть, каким образом реагировать на спо­соб, при помощи которого люди работают с директивами. Выпол­няют ли они их, модифицируют, сопротивляются им, игнорируют, запоминают. Терапевт должен пользоваться этим типом обратной информации, чтобы установить следующие шаги. Например, если рекомендации полностью реализуются, дальнейшие директивы мо­гут привести к отрицательным  результатам; если же клиент сопротивляется, им не рекомендуется применение парадоксальных ди­ректив. Если же рекомендации забываются или игнорируются, те­рапевту необходимо серьезно изучить свою позицию. Зачастую у терапевта может быть более сильная мотивация к переменам, чем у клиента или семьи, и он должен быть готов к принятию более осторожной и внимательной позиции.

Для большинства краткосрочных терапевтов типично мнение, что в смысле значений, приписываемых событиям, не существует абсолютная реальность, лишь конструкции (Келли, 1955) или «кар­ты сознания», посредством которых люди придают смысл своему опыту и которые управляют их реакциями и мышлением относи­тельно этого опыта. Считается, что если способ, которым воспри­нимается мир, может быть поставлен под вопрос или подвергнуть­ся модификации, то изменению может подвергнуться значение, а затем и способ переживания и поведения. Это убеждение объясня­ет существенную роль, приписываемую переформулировке (рефрейминг) и смене названий (релейблинг).

Краткосрочные терапевты часто пользуются искусством ком­муникации, посредством аналогий. В целях облегчения процесса терапии, часто пользуются историями, анекдотами и т.п. Эти ас­пекты мы подробно рассмотрим в следующей главе совместно с но­вейшими течениями о подходах, связанных с концентрацией на бу­дущем и решениях, связанных с тем, чем люди актуально занима­ются. (Берг и Миллер, 1992, де Шазе, 1985 и 1988, де Шазе и дру­гие, 1986, Долан, 1991, Фурман и Ахола, 1992, О'Хэнлон и Мартин, 1992, О'Хэнлон и Вайнер-Девис, 1989, Вальтер и Пеллер, 1992, Вайт и Эпстон, 1990).

 

ОБУЧЕНИЕ

 

Основные теоретические принципы краткосрочной (стратеги­ческой) терапии легко усвоить, также, как и приобрести базовые навыки интервенций. Однако, эффективно и творчески, не нарушая чести клиента, использовать этот подход необычайно трудно (овладение этим искусством занимает значительную часть жизни те­рапевта). Хейли дает критерии выбора терапевта и типа тренинга.

1  —Он считает, что поскольку этот подход «подчеркивает проблемы реального мира, лучше всего обучать людей с жизнен-

 

19

 

ным опытом». Он предпочитает зрелых людей с детьми, а не молодых.

2  — Адепты, при наличии интеллигентности должны иметь широкую гамму разнообразных типов поведения — быть иногда авторитарными, иногда флиртующими, развлекающимися, временами важными и серьезными, иногда снова беспомощными и т.д.

3  — Необходимо избегать одновременно обучать нескольким подходам.

4  — Идеальным решением является учеба посредством ведения терапии с самого начала под наблюдением опытного терапевта, пользующегося техникой «живой супервизии». Разыгрывание конкретных техник может сильно навредить применению их в работе с клиентом/семьей.

5  — Учеба в группе увеличивает эффективность обучения за счет увеличения количества наблюдаемых случаев, идей и поддержки участников.

6  — Главный упор необходимо делать на практику, а не на теорию; важнее наблюдение и демонстрация терапии, чем дискуссия о ней.

7  — Тренинг должен концентрироваться на вопросах, появляющихся в актуальной работе студента. Это позволяет удерживать его высокую мотивацию.

8  — Терапевт, проводящий супервизию, должен научить студента, как быть директивным и как мотивировать людей. (Мы также считаем, как это ни парадоксально, но, для того, чтобы научиться быть недирективным в определенных ситуациях, необходимо научиться быть директивным).

9  — Терапия должна быть ориентирована больше на проблемы и решения чем на методы, а случай подбираться так,  чтобы дать возможность учиться на том материале, который создает определенные трудности студентам.

10  — От студентов необходимо требовать проверять эффективность своей работы и учиться на процедурах проверки себя.

11   — Тренинг должен проходить в контексте   благоприятном определенному подходу и стилю тренинга, а также при использовании соответствующего оборудования, как прозрачные односторонние экраны, видеокамера, магнитофон. (Хейли, 1976).

 

ВЫВОД

 

Краткосрочная стратегическая терапия развивается так быстро, возникает так много техник, что не возможно обсудить все ее богатство и разнообразие. Данный обзор ставит целью лишь показать главные течения.

Как мы видим, подходы такой терапии имеют чрезвычайно ши-

 

20

 

рокие возможности в применении. Маданес замечает, что «поскольку в стратегической терапии для каждой проблемы конструируется конкретный терапевтический план, нет противопоказаний в смысле подходящего подбора пациентов» (1981). Стентон приводит длинный список проблем, которые можно лечить при помощи этой терапии, таких как: чисто поведенческие проблемы, преступность, проблемы брака, а также более серьезные неврозы и психозы (1981). Он приводит аргументы: «Стратегические терапевты могут избегать ситуаций, которые оставляют мало места для действия, однако гораздо реже отказываются от конкретных случаев проблемных семей».

Стентон считает, что «исследователи   стратегической терапии показали значительно большую активность, чем исследователи другого типа семейной терапии, если речь идет о контроле и сравнительных исследованиях эффективности терапии». Он приводит работу Парсонса и Александера, где стратегический подход сравнивался с тремя другими подходами в лечении преступности и оказалось, что он был значительно эффективнее (Парсонс и Александер, 1973)

Закончим эту главу предостережением для молодых людей, закончивших терапевтический тренинг. Краткосрочный стратегический подход необычайно привлекателен и многообещающ из-за «магических эффектов описанных в литературе. А также, как указывает Гринберг, из «принципа, что если терапия коротка, ее легче провести». Далее он пишет:

Терапевты-новички, часто ознакомившись с литературой, поспешно начинают практиковать принципы краткосрочной терапии и ее техники без точной информации, необходимой для диагноза и лечения. Часто они произносят вмешательство на основе «рецептов» найденных в литературе... (Гринберг, 1980).

Начинающие часто слишком концентрируются на техниках, обдумывании «хитрых» вмешательств, не обращая достаточно внимания на вопросы понимания, ценностей и уважения. Возможно это отчасти вина авторов, пишущих о краткосрочной стратегической терапии, включая нас самих, которые слишком увлекаются техниками и вмешательствами и не слишком сильно акцентируют внимание на основных ценностях, мудрости, честности, сдержанности, считая, что для читателя это и так очевидно. Краткосрочные стратегические терапевты редко рассказывают о тяжелой терпеливой и часто изнурительной работе, предваряющей «великолепные вмешательства», так же редко описывая случай, где к переменам ведет систематическая, компетентная   работа, а не драматичные фейерверки. Мудрость не приходит внезапно, нельзя обзавестись ей и во время обучения, пусть даже исключительно хорошего. Требуются годы учебы на ошибках.

 

21

 

2. Что происходит в голове?

Звёздная система возникает, когда некое пространство разрывается или отделяется. Кожа живого организма отделяет внутреннее от внешнего. Так же происходит в случае обода колеса и плоскости. Наблюдая за тем, как именно мы представляем этого типа разрыв, можно начать реконструкцию, с точностью описания, которая может показаться просто невероятной, основных форм, лежащих у основ лингвистических, математических наук, физики и биологии, и можем заметить, каким образом законы, известные нам по собственному опыту, происходят из первичного акта разделения.

Спенсер-Браун  (1979)

 

...ни одно из наших объяснений не может быть верным... В определенном смысле, конечная правда нам абсолютно недоступна, исходя из того простого вывода, что нам необходимо проделать разрез во вселенной, для того чтобы вообще провести эксперимент. Нам необходимо решить, что имеет для нас значение, а что нет.

Броновски  (1978)

 

Без своих изобретений, как теоретических, так и инструментальных, человек был бы дезориентирован и слеп. Он не знал бы куда смотреть, и как видеть.

Келли (1969)

Глубочайшим из всех чувств является то, что должно быть больше.

Харрисон   (1986)

 

В последние годы выражается все больше беспокойства тем, что краткосрочные терапевты мало интереса уделяют тому, что происходит в голове. Аналог «черного ящика» критиковался, как игнорирование того, как клиент переживает свой опыт, что является важным мотивационным фактором в способе его реакции на свой мир и принципиальный элемент чувства самотождественности. (Дункан, 1992). Это правда, что краткосрочные терапевты обычно более заинтересованы наблюдаемыми явлениями. Мы полностью согласны с важностью того, что доступно наблюдению и уменьшению количества предположений. Однако у каждого из вас

 

22

 

есть мозг и в нем что-то происходит. Принимая минимальное коли­чество предположений, мы хотим вкратце представить определен­ные, связанные с этим вопросом, теоретические рамки (связанные, по крайней мере, по вашему мнению). Мы считаем, что они могут помочь понять каким образом люди придают значение своему ми­ру и разделяют неповторимые «реальности», в которых каждый живет и реагирует, как поведенчески, так и аффективно.

 

ОСНОВНЫЕ ОПЕРАЦИИ

 

Основной единицей любой жизни, кроме жизни на наиболее примитивных уровнях (амеба и т.п.),является нервная клетка, действующая по принципу «все или ничего»: включено, выключе­но. Решение каждой клетки, проводить сигнал или нет, будет за­висеть от ее конкретного неизменного порогового уровня возмож­ности, и она не в состоянии передать дополнительных уровней ин­формации другим способом (например, изменением интенсивности реакции) нежели частота реакции. Процесс эволюции к высшим формам опирается главным образом на постепенном развитии все более богатейших и разнородных синаптических связей между воз­растающим числом нервных клеток, каждая из которых может просигнализировать только о двух возможных состояниях.

Спенсер-Браун предложил признать самой простой деятель­ностью способность различения, которое, произведенное один раз, создает два пространства или состояния, разделенные границей, а каждое пространство или состояние могут быть обозначены (названы) (Спенсер-Браун, 1979). Проведение этой операции подразуме­вает необходимость существования различия между наблюдателем и полем наблюдения. То, что в некоторой точке создает импульс, проводящий разделение, одновременно определяет, какая часть становится важнее.

Ясно, что чем примитивнее форма жизни, тем меньше ей тре­буется разделений для функционирования в рамках параметров, заданных ее формой: например различие между «горячо» и «не­горячо», «мокро» и «не-мокро», «холодно» и «не-холодно», «сухо» и «не-сухо», «съедобно» и «не-съедобно», «опасно» и «не-опасно» и т. п. Чем сложнее форма жизни тем большее количество и равнородность различий возможно. Чем более сложен сенсорный аппа­рат и нервная система, тем точнее и разнороднее будут различия, которые эта форма в состоянии провести.

Конечно, можно провести различия в рамках различий. На-

 

23

 

пример: реакция организма при определении съедобно или не-съедобно, будет зависеть от определения того, что близко и что не-близко, усталостью и не-усталостью, голодом и не-голодом. Различия, определяющие степень срочности и интенсивности, с какой воспринимаются другие различия, могут вести к организации их в разнородные иерархические системы. Например: интенсивное чувство голода может склонить усталое животное искать нечто, что находится не-близко, но съедобно. И наоборот, сильная усталость может вести к тому, что голодное животное проигнорирует съедобное, но не-близкое. Нечто близкое и съедобное может не вызвать никакой реакции у животного, которое не-уставшее, но и не-голодное. Это конечно упрощенные примеры, но они иллюстрируют факт, что даже при минимальном количестве различий становится возможным довольно сложный уровень восприятия и реагирования организма на окружающую среду.

Размер и способности человеческого мозга, сложность нашего сенсорного аппарата и нервной системы, а также вашей способности к абстрактному мышлению означают, что область и сложность иерархии различий, какие мы можем произвести, становится бесконечным.

Несмотря на усилия социологов выяснить, какая часть нашего поведения определена генетически, имеет смысл, как кажется, говорить об относительно небольшом числе черт. Генетически закодированной является необходимость питаться, обороняться, убежать, если это необходимо, объединятся в общественные группы, воспроизведения, заботы о потомстве. Кажется, что наша способность смеяться врожденная, часто связанная с нашим ненасытным любопытством к окружающему миру, полному загадок. Этим мы не отличаемся от шимпанзе, которых можно описать аналогичным образом. Разница состоит в том, что, имея большой мозг, по мнению Хомского, у нас есть связи, дающие возможность развития символического языка, и именно с помощью языка мы можем определить и выразить множество миров, начиная с основных и наиболее практичных и заканчивая абстрактными и метафизическими (Хомский, 1972, 1975).

Это благодаря богатству символического языка, мы можем различия и значения выражать, каталогизировать, интерпретировать и не интерпретировать в постоянно продолжающемся эволюционном процессе конструирования наших реальностей. Мы делаем это с помощью внутреннего и интерперсонального диалога.

 

ПЕРСОНАЛЬНЫЕ КОНСТРУКТЫ

 

    Психолог Джордж Келли предложил схему, объясняющую человеческое поведение, основанное главным образом на способнос-

 

24

 

ти личности проводить различия. (Келли, 1955). Эта концепция по нашему мнению, постулирует процесс, похожий на «самую основ­ную» операцию Спенсера Брауна, а также на принцип бритвы Окама, об ограничении количества гипотез. Шульц, комментируя влия­ния Келли на различные теории личности, пишет:

Теория Келли имеет не много общего с остальными взгляда­ми. Он предостерегает, что мы не найдем в его системе мно­го известных терминов и понятий, повсеместно встречающих­ся в теории личности. После этого предостережения он шоки­рует нас, демонстрируя, как много из этих терминов отсут­ствует в его теории: нет неосознанных желаний, раздражи­телей, влечения, реакции, усиления — и, что важнее — мо­тивации и эмоций (1990).

Основой теории Келли является принцип, что мы придаем смысл ситуациям, используя разнообразные «конструкты», которые созда­ют специфический способ, которым мы  делаем различия и категоризируем наш опыт, а также предвидим будущие события. С тече­нием времени все вырабатывают наборы различных стереотипов или категорий, которые имеют особенное значение при анализе ми­ра и реагировании на него. Они отражают весь ваш разнородный жизненный опыт (таким, каким мы его помним и интерпретируем) и наши важнейшие проблемы. Они не только влияют на нашу пер­цепцию и реакцию на ситуацию, но также на наше видение буду­щего, нашу подготовку к тому, что вероятно наступит. Конструкты существуют в виде теоретических форм, не стоит считать их реаль­ными. Они, скорее, являются интерпретациями объективной реаль­ности, чем размышлением над ней. Они постоянно изменяются. В третьей главе мы рассмотрим проблемы, появляющиеся, когда мы начинаем воспринимать абстракцию в виде реальности. Перцепция определенной личности высоко избирательна и индивидуальна (хотя люди из одной семьи, одного этнического происхождения, одно­го пола, одной веры, одних политических взглядов и т.п. могут раз­делять многие конструкты, закрепляя их существующими сигнала­ми и диалогами).

Конструкты можно воспроизвести, попросив изучае­мую личность, составить, например, список из десяти или пятнадцати человек значительно, хотя и разным образом, связанных с ней (например, отец, мать, родственники, учителя, священник, друг, любовник, чужие люди), или список представляет сам экспериментатор. Далее, беря по три человека сразу, ставится вопрос, чем двое из трех, похожи между собой, чем они отличаются от третьего. Через некоторое время, по мере создания различных комбинаций, можно составить список предпочитаемых  черт. Можно создать систему координат, представляющую измерения в которых личность проводит разли­чия, оценивая людей. Аргил указывает, что «Разные люди, поль-

 

25

 

зуются разными чертами... Люди становятся очень точными в определении различных черт, которые для них важнее». (Аргил, 1983).

Франселла и Баннистер определяют конструкт, как различие, а не вербальную этикетку:

Келли предлагает ряд определений конструкта. Например:

«Конструкт является способом, которым две или более вещи подобны друг на друга и тем самым отличаются от третей (или большего количества)».

Во всех своих определениях Келли сохраняет принципиальное понятие биполярности конструктов, оправдывая это тем, что мы никогда не утверждаем что-либо, одновременно не отрицая что-нибудь другое. Не всегда или не часто мы определяем противоположные полюса, однако Келли считает, что смысл нашему миру мы придаем, одновременно, замечая подобия и различия. Контраст и придает конструктам их практичность (1977).

Несмотря на то, что ученые не уверены в том, каким образом мы собираем и передаем то, что помним, кажется ясным, что процесс этот охватывает набор стереотипов ассоциаций между сенсорными импульсами. Это скорее набор стереотипов, нежели последовательных единичных импульсов, что дает нам возможность действовать на основе ограниченной информации. Доступ к части стереотипа позволяет почти мгновенно понять способ окончания шаблона, основанного на заранее выученных ассоциациях, на группировании приходящих данных в стереотипы, хранящиеся в памяти. (Легко заметить пользу, вытекающую из способности реагировать таким образом).

Петер Рассел (1979) пишет, что каждая «информация записана в обширных, взаимосвязанных сетях. Каждая идея или образ имеют сотни, а может и тысячи ассоциаций, и связаны с другими многочисленными пунктами нашей сети сознания» (1979).

Пути между ассоциациями, которые повторяют, укрепляются. Те, которые используются реже, хотя и не стираются, но становятся, по-видимому, менее важными или «забытыми», также как забывают тропинку в лесу, пока она заново не будет протоптана.

Когда стереотипы значений стабилизируются, они начинают влиять на селекцию дальнейшей информации. Как считает де Боно: «Схемы выбираются из окружения исключительно на основе их известности, и, вследствие этого выбора становятся еще более известны» (1971). Так мы строим иерархию схем различий, в срезе различий, которые в дальнейшем будут решать вопрос о том, как мы видим самих себя, мир, какой смысл придаем своему опыту. Структуры, которые мы создаем из этих абстракций, мы будем называть реальностями. Конечно, важнее всего те различия, которые необходимы для сохранения жизни и безопасности. Проведение раз-

 

26

 

личий может быть основано на конструктах, которые релятивны, легко упорядочиваются и доступны интроспекции, через те разли­чия, которые отражают глубочайшие слои памяти опыта, до уровня наиболее основных и легко упорядочиваемых инстинктов. То, как они будут иерархизированы в данном моменте, зависит от контек­ста. Видя опасность, угрожающую ребенку, определенный человек может, не думая, сделать что-нибудь такое, что в другом контексте было бы невозможно, поскольку может вызвать иррациональную фобию или удивление.

Другими важными величинами, на которых мы производим различия, являются величины, посредством которых мы определя­ем различные категории «их» и «нас», например: семья, племя, ра­са, пол, цвет кожи, религиозные убеждения, общественный класс и тысячи других, которые могут оказывать глубокое и длительное влияние на нашу жизнь.

Когда события уже приписаны определенной категории, дальнейшее их наблюдение становится пристрастным... их приписывают поведению даже на основе небольшого количе­ства информации... когда наклеены главные этикетки, труд­но будет их изменить или отбросить. Кроме того, если эти общие категории в данной культуре общеупотребимы, они начинают восприниматься, как интуитивно адекватными описанию поведения, хотя в реальности их адекватность не обязательна. Часто оказывается, что когда личность прове­ла категоризацию или группирует раздражители, пытаясь удержать эту категорию, даже когда факты перечат этим принципам, уделяют значительно меньше внимания новой ин­формации, концентрируясь на информации подтверждающей созданную категорию (Мишель, 1968).

Иногда доминирует несколько основных величин. Многие дру­гие потенциальные величины могут, в этом случае подпасть под эти несколько, которые воспринимаются более объемными, а после короткого или длительного периода времени может развиться оп­ределенная закоренелость позиций и реакций. Например, области такие, как «быть добрым» или «быть злым», общественный статус, интеллигентность, привлекательность, могут значительно изменить­ся, когда они интерпретируются сквозь призму такой неизбежной (для нас) сферы как семья, племя, цвет кожи, религия, «быть та­ким же, как дядя Джек» и т. п. На значительно более тривиальном Уровне, повсеместно производимое различие между рыжими и ос­тальными, может повлиять на наше отношение к ним. Когда мы находимся под давлением (а то, что мы называем давлением, в зна­чительной мере зависит от нас самих), у нас появляется тенден­ция сужаться до узости правил, признаваемых нами важнейшими для выживания в данной ситуации. Определенные экстремальные

 

27

   

политические или религиозные позиции могут действовать, как «черные дыры», в которых целые системы величин могут исчезать без следа, под влиянием нескольких доминирующих императивов.

Как замечает де Боно:

Особой опасностью, выходящей из тенденции трактовать все в категориях противоположных полюсов, является расставлять эти полюса так далеко, как это только возможно... Таким образом, каждое различие раздувается до абсолютных размеров. Похоже, происходит в случае, когда частичное описание принимает на себя функцию целого. Политик будет признан коррумпированным, женщина развратной, несмотря на то, что такие мнения описывают лишь узкий отрезок их способов поведения. Если, однако, такое поведение является единственно ярким, выделяющим их, оно будет воспринято, как характеристика целого (1979).

Шульц обращает внимание на то, что конструкты могут различаться в смысле податливости к переменам, от конструктов «которые можно пересмотреть и расширить под влиянием нового опыта» до «совершенно недопустимых», которые не изменяются и не могут быть изменены, несмотря ни на какой новый опыт.

Определенная личность в состоянии уживаться с определенным числом небольших нестыковок, не отказываясь и не модифицируя целого конструкта (Шульц, 1990).

Таким образом, познавательная способность, которую можно определить в категориях большего числа независимых величин, доступных процессу различия в каждом определенном моменте, может быть сравнена с такими чертами как: гибкость, чувствительность, способность понимать и т. п. Можно также предположить существование целой группы личностных факторов, интерперсональных, связанных с принадлежностью к общественным группам (включая сюда расу и пол), исторических и социополитических, которые будут влиять на длительность определенных, связанных друг с другом групп конструктов.

 

ФИГУРА/ФОН: ЭФФЕКТЫ  ПРИСТРАСТНОСТИ  НАБЛЮДАТЕЛЯ

 

Таким образом, на что бы мы ни посмотрели, определенные аспекты ситуации будут создавать фигуру на фоне остальных аспектов. Один из наших друзей много лет тому назад купил викторианский рисунок, на котором можно видеть два мотива, в зависимости от того, какой элемент признать фигурой на фоне, похожий на работы, часто применяемые в психологии перцепции. Он представлял обнаженную женщину или мрачные человеческие черепа. Мой друг видел только первый образ и совершенно не мог заметить вто-

 

28

 

рой мотив. Много дней он всматривался в рисунок, пока неожидан­но не увидел черепа в первый раз.

Естественно, в таких рисунках, появление каждого персонажа зависит от совершенно различной интерпретации того, какие ли­нии и области теней создают фигуру, а какие фон. Эти фигуры нельзя видеть одновременно одним и тем же наблюдателем (хотя они могут резко сменяться, когда мы уже в состоянии их хорошо различать). Описывая явление фигура/фон, Адкок комментирует: «...детали замечаются, когда создают фигуру, однако, будучи фо­ном, воспринимаются монолитом» (1964).

Исследования Роберта Розенталя и его сотрудников, касаю­щиеся последствий предвзятости экспериментатора, показали, что смысл, который мы замечаем, то есть что признается фигурой, а что фоном, влияет не только на наше собственное поведение, но может также существенно влиять на поведение других (Розенталь, 1966; Розенталь и Якобсон, 1968). В одном из этих экспериментов, группа учителей была проинформирована о том, что дети их клас­са выполнили тест на уровень интеллекта. Им показали фамилии детей, добившихся более высоких результатов. Эти фамилии на са­мом деле были выбраны наугад. Таким образом, различие между «особенными учениками» и остальными существовали лишь в го­лове учителя. Через год оказалось, что:

получена значительная польза от надежд учителей, что осо­бенно отмечалось среди учеников первого и второго клас­сов. Эти эффекты проявились в результатах общего «Я», вербального «Я» и «Я» логических заключений. Контроль­ная группа детей из этих классов достигла хороших резуль­татов в «Я», 19% среди них достигли 20 и более пунктов в общем «Я». Однако среди «особенных» детей целых 47% по­лучило 20 и более пунктов. (Розенталь и Якобсон, 1968).

Другие исследователи показали влияние наших ожиданий не только в способности замечать, но также на примере серьезных результатов, принимаемых решений, являющихся следствием тако­го способа проведения различий. Розенхан описал исследования, которые ясно демонстрировали невозможность принципиального различия между здоровыми и психически больными людьми в пси­хиатрических клиниках, где реальность сконструирована таким образом, что любое поведение, даже абсолютно нормальное, может приниматься за проявление той или иной болезни. Один из иссле­дователей, притворявшийся пациентом, совершенно открыто делав­ший записи о своих переживаниях, был охарактеризован персоналом в журнале следующим образом: «Пациент погружен в запи­си». Никто никогда не спросил его, что он пишет. (Розенхан, 1973). Один из нас писал:

Когда наши схемы ассоциаций стабилизируются определен-

 

29

 

ным образом, они начинают влиять на сохранность определенного опыта... таким образом, мы создаем системы убеждений или мысленные  «собрания», которые определяют то, как мы видим себя и окружающий мир, и каким образом приписываем значения, и вследствие этого реагируем на этот опыт. Далее в контакте с другим опытом возникают схемы общих убеждений, которые отражают как наши убеждения, так и убеждения людей, вступающих с нами в интеракции, и посредством повтора укрепляются. Эти паттерны, правда, редко развиваются сознательно. (Кейд, 1991).

Этот процесс исчерпывающе описал Зукав:

Реальность это то, что мы считаем правильным. Правильным мы признаем то во что верим. То, во что мы верим, опирается на наши наблюдения. То, что мы наблюдаем, зависит от того, что мы ищем. То, что мы ищем, зависит от того, о чем мы думаем. То, о чем мы думаем, зависит от того, что мы замечаем. То, что замечаем, определяет то, во что мы верим. То, во что мы верим, обуславливает то, что мы признаем правильным. То, что мы признаем правильным, составляет нашу реальность. (1979).

Мы не настаиваем на том, что вышеизложенное описывает реальность того, что происходит в голове. Это лишь весьма скромные теоретические рамки, дающие возможность понять мыслительные процессы, опирающиеся на базовой операции с простейшими элементами, концепции, содержащие минимальное количество допущений.

 

30

 

3. Реальность «Реальности» (или реальность того, что реально):

 «Что в действительности происходит?»

 

...факт, что причины одного рода дают этого же рода по­следствия, является утверждением трудно доказуемым. ...Как я могу открыть естественную связь, которая упорядочивает вещи, если не могу двинуть и пальцем, не создавая бесконеч­ного числа новых реальностей, ибо в этом движении изменя­ются все связи между моим пальцем и всеми другими веща­ми? Изложение — это способ, которым мое сознание замечает связь между отдельными реальностями, но где уверенность, что этот способ повсеместен и стабилен?

«Имя Розы», Умберто Эко (1983)

 

Недавно в психологии был начат спор на тему природы реаль­ности. Вацлавик (1984) издал книгу «Выдуманная реальность», где ряд личностей аргументирует на тему концепции реальности, понимаемой, в виде конструкта, плод определенного взгляда инди­видуального наблюдателя на мир. Спид в свою очередь занимает конструктивную позицию. Реальность существует, а наши конструк­ты — более или менее адекватные отражения ее, ее интерпретация (1984, 1991).

Попробуем выяснить определенные проблемы этого спора, кои по нашему мнению, могут возникать от недостатка ясного понима­ния между двумя уровнями: (1)уровнем предметов и событий и (2) придаваемым им значениям. Мы также вступаемся за анархизм в познании, поскольку, с одной стороны даже если объективная реальность существует, то лучше в нее не верить, с другой же сто­роны, каждая картина реальности, даже наиболее абсурдная, мо­жет в некой ситуации стоить того, чтобы в нее поверить. Другими словами, необходимо верить во все и ни во что не верить, и к то­му же одновременно.

Любая другая позиция может вести к абсурду, который мы час­то можем наблюдать, в нашем, как кажется, самоубийственном мире.

ВЕЩИ и СОБЫТИЯ ограничиваются основанным на данных чувственном восприятии и описании того, что мы замечаем посред­ством разных чувств или запомненных восприятий того, что проис­ходит и что произошло.

 

31

 

ЗНАЧЕНИЯ — это интерпретации, мнения, суждения и атрибуты, связанные с воспринятыми вещами и событиями.

Начнем с уровня реальности, который касается вещей и событий. Нам кажется, что мы в большинстве случаев акцептируем, такой уровень реальности. В общем (хотя возможно ситуация выглядит по-другому, для других, не открытых еще форм жизни), мы все согласны с существованием измерений определенных вещей, а также с тем, что в рамках вещей и между ними происходят перемены, которые можно наблюдать и измерять по определенной часовой шкале. Различия часто большие и драматические, появляются только в отношении к интерпретации и приданию этим вещам и событиям значений.

Эти вопросы хорошо раскрывает работа Шефлен «Сюзанна улыбается: о выяснении в семейной терапии» (1978). Без сомнения все наблюдатели, указанного в заглавии события, согласились бы, имея достаточно времени на анализ того, что губы Сьюзен двигались в определенный момент, в хронологической связи с поведением других людей, находящихся в комнате. Однако мнения наблюдателей разделились бы, что касается выбора вещей и событий, имеющих значение. Различие в интерпретациях дискуссионной группы, описанной в книге, вели лишь к интересной и продолжительной дискуссии над возможными значениями улыбки Сьюзен. В другом контексте то же явление, состоящее в том, что вещи и явления могут восприниматься по-разному, может привести к образованию целой гаммы человеческих проблем, начиная от относительно небольших споров, заканчивая религиозными преследованиями, войнами, и кто знает, может быть глобальным уничтожением.

Однако здесь нужно признать, что как только мы сдвинем дискуссию на субатомарный уровень, мы сейчас же сталкиваемся с проблемой определения реальности. То, что нашему сознанию, кажется непосредственно твердой скалой, при исследовании на субатомарном уровне становится чем-то неуловимым. Как пишет Капра: «Понятие материи в молекулярной физике... полностью отличается от традиционной идеи материальной субстанции в классической физике. То же касается понятия пространства-времени, причин и следствий» (1976). Или как предлагает физик Генри Пирс Стапп, в своей неопубликованной работе, процитированной в восхитительной книге Зукава «Танцующие мастера Ву-Ли»:

Если верен подход квантовой механики, в том смысле, что полнейшее описание структуры, лежащей в основе опыта невозможно, то реальный физический мир не существует, в традиционном смысле слова. Это предположение не означает, что, возможно, не существует физического мира, а означает, что наверняка реальный физический мир не существует» (1979).

 

32

 

Для наших целей, однако, задержимся на уровне более высо­ком, чем молекулярный, где вещи и события могут быть признаны «внутренними» относительно нас.

Вацлавик, иногда, кажется, занимает весьма крайнюю пози­цию, утверждая, что не существует «внешней» реальности, а толь­ко такая, которая «в наиболее непосредственном и конкретном смысле» (1984) конструируется наблюдателем. Он не разделяет строго уровни вещей и событий и приписываемых им значений, при­нимая вследствие этого почти солипсистическую позицию. Весьма хотелось бы попросить его развить ее в присутствии разозленного полярного медведя. Находится ли это животное здесь «реально»? Однако даже спор между эскимосским продавцом шкур, охотником шкур, охотником за трофеями и экологом, показал бы наверняка, что хотя ни один из них не ставит под вопрос реальности существо­вания этих зверей, то, как они их видят и трактуют, различается радикально.

Конечно, как это продемонстрировал Розенталь, убеждения и ожидания наблюдателя могут иметь непосредственное и самоиспол­няющееся влияние на поведение наблюдаемых людей и зверей (то же происходит с молекулярными частицами) (Розенталь, 1966). Выбор ощущения ведет к определенным реакциям наблюдателя, которые переносят информацию, влияющую на наблюдаемых и ук­репляющую те их образцы поведения, которые соответствуют ожи­даниям наблюдателя, и процесс этот обычно проходит вне созна­ния обеих сторон. Поэтому позиция наблюдателя относительно по­лярного медведя может иметь влияние на то, как это животное поведет себя с ним, и будет конструировать определенный аспект ре­альности. Но все-таки полярный медведь существует независимо от процесса наблюдения (а если даже не существует в абсолютном смысле, то на уровне физической реальности, в которой мы все жи­вем, он существует, и правильно было бы поверить в его существо­вание).

Спид, со своей стороны, склоняется к противоположному реше­нию, не разделяя ясно различных уровней, она одинаково точно определяет физическую структуру горы с одинаково абсолютной «реальностью» или правдой о том, что происходит в семье, к чему наблюдатель может прийти с помощью более совершенных моделей. Она предлагает гипотезу о семье считать полезной, поскольку она является «правдивой» (или скорее, как сама себя поправляет, поскольку «является релятивно более адекватным отражением или моделью реальности).

«Реальность» семьи вещь довольно сложная. Если вообще все наблюдатели сойдутся во мнениях о числе членов семьи, относи­тельно их пола, других черт, а также об определенных событиях (например: мать поворачивается на 180 градусов, повышает голос

 

33

 

на несколько децибел, говорит определенное количество слов, отец на четвертом слове быстро разворачивается на 170 градусов, выходит через двери, когда отец приблизился к дверям на 2 метра, в глазах дочки появились слёзы, мать подходит к ней и кладет левую руку на плечо дочки и т. п. Такого типа анализ можно проводилъ на микроскопическом уровне, учитывая секунды, или на менее точном уровне, учитывая более длительные промежутки времени. Однако когда мы переходим к приданию значений, все становится значительно сложнее.

В каждой определенной ситуации существует потенциально бесконечное число аспектов, внешних и внутренних образов, которые служат воспроизведению первичных условий, способных оживить целую гамму чувств и ассоциаций. То, какие из этих ассоциаций выйдут на первый план на фоне остальных потенциальных, зависит от состояния сознания конкретного человека или его менее сознательных планов, доминирующих в данную минуту.

...Другими словами, то, что занимает наше внимание, конкретные наставления, выходящие из нашей системы приданания значений, будет при помощи интенсификации выделять определенные черты или аспекты опыта среди потенциального богатства возможных ассоциаций. По мере того, как образцы ассоциаций будут стабилизироваться, они начинают влиять на сохранение следующего опыта. (Кейд, 1991).

Каждое событие или продолжение его, затрагивает обычно многих людей, создавая ситуацию бесконечно сложную; тончайшую паутину различий, вызванных воспоминаний, ассоциаций и связей между процессами выбора и элементами, придающими им форму,
зависимую от  личностных, семейных, культурных, религиозных, расовых и народных мифов о том, что происходит, что было и что будет, что могло быть.

Вот даже слишком упрощенный пример: определенный мужчина может из-за сложной системы принципов, опыта, запретов и т. п., выработать в себе убеждение, что определенные женщины (или все) не достойны доверия и всегда с помощью хитрости пытаются контролировать мужчин. У него возникнет тенденция замечать (и реагировать на эти черты) поведения женщин, с котооыми он связан, посредством именно такого набора конструктов. Предположим, в предыдущем союзе этот мужчина из-за конструктов, имеющих источник в личной истории, а также из-за общественных взглядов, начал видеть партнершу, как «охотящуюся на него» и, наконец, соответственно отреагировал (со своей точки зрения).

В свою очередь женщина, которая убеждена, что определенные (или все) мужчины не способны к проявлению эмоций и всегда стараются доминировать, считая, что имеют на это право, также

 

34

 

будет иметь тенденцию реагировать на поведение партнера в та­ких категориях. Если бы эта пара вступила в отношения друг с другом, то они будут опираться на те реакции и контрреакции (раз­витие которых, в большой степени связаны с конструктами, предыдущего поколения, как и с необходимыми общественными норма­ми). Именно благодаря этим конструктам (или внутренним диало­гам), каждый из нас замечает или придает смысл тому, что проис­ходит в каждом союзе или сумме союзов, независимо от того, пра­вы мы или нет, признавая также, что этого нельзя определить, и принимает решение о том, как необходимо поступать.

Через определенное время этот мужчина сможет воспринимать эту женщину иначе, нежели предыдущую партнершу и реагировать вследствие этого по-другому. Однако может оказаться, что если этот союз продлится дольше, общие конструкты о женщинах мо­гут повлиять на его интерпретацию ее поведения, и он начнет на­ходить в ней желание «поймать его в силки» и в результате замк­нется эмоционально, тем самым, освобождая в ней именно то по­ведение, которого он больше всего боится.

Наши действия зависят от того, какие мотивы и планы дей­ствий мы приписываем другим, тем самым объясняя их поведение (правильно или нет), а также нашим собственным мотивам и пла­нам (которые мы можем осознавать в разной степени). Люди во­влекаются в различные «игры», последствия которых зачастую тра­гичны.

Это также относится к тому, как мы воспринимаем действия партнеров, наших детей (или наших родственников), а также по­ведение наших детей по отношению к нам самим и наших супру­гов (супруг и всех родственников).

О том, каким образом мы будем интерпретировать эти образцы поведения, решает огромное число факторов. Среди них находятся взгляды о своей семье, и браке, о природе брака, надеждах, свя­занных с ним, месте детей в семье, роли, приписываемой каждому полу в супружеской жизни, а также об общественных правилах и стереотипах, связанных с семьей. Далее мы реагируем согласно тому, какие мотивы мы приписывали этим действиям. Например, мы можем приписать супругам, детям или другим личностям «не чистые» намерения (Палаззоли и другие, 1989) или свои собствен­ные мотивы и желания. В этом случае начинает действовать «эф­фект Пигмалиона» или самоисполняющегося предсказания.

Дети перенимают конструкты, касающиеся их (из семейной среды, а также общественной), также те, как в случае семей с хро­ническими проблемами, которые несут критический характер. Сре­ди этих конструктов, которые «существуют» в сложных, взаимо­связанных смысловых системах, находятся взгляды, касающиеся ролей, которые приходится принимать по отношению к своим роди-

 

35

 

телям, семье, обществу, таких, как: «спаситель», «ангел»,.«союзник», «любимец», «негодяй», «жертва», «неудачник» и т. п. Чем больше мы относимся к человеку, так, как если бы он исполнял ределенную роль, тем более правдоподобно, что именно таким он и станет. Если мы себе приписываем определенные черты, вероятно, такими мы и станем.

Тем самым стереотип постоянно   повторяется и укрепляется неустанным использованием тех самых способов интерпретации событий, что приводят к приписыванию действиям других членов игры, тех же самых мотивов и так без конца.

В концепции Спид, кажется, скрыт имплицитный принцип о существовании конкретных образцов или функциональных структур в семье и ее внутренних и внешних связях, а также принцип о су­ществовании скрытых, хотя заметных личностных структур и над­личностных, общих бессознательных процессов, из-за которых про­исходит селекция и интерпретация опыта, что является основой формирования реакции.

Велвуд пишет:

...традиционная модель бессознательного в психологии углубляет мнение, что бессознательное имеет определенные структуры, что влечения, желания, подавления или архетипы существуют в явной форме, как если бы бессознательное было чем-то вроде автономного альтерэго... Тем временем неосознанными являются холистические образцы, которые могут выражаться множеством различных способов, и на многих уровнях отношений организм - среда. (1982).

В сфере приписывания значений факт, что карта, модель или система убеждений адекватны,   не означает, что они верны в каком-либо смысле или стоят ближе к некой абсолютной правде, чем другие адекватные модели. Можно лишь сказать, что образцы, выбранных ассоциаций и приписываемые им определенной системой убеждений значения, более или менее практичны или функциональны по отношению к цели (например, полезны для объяснения и предвидения). Спид говорит о «реальности семейных паттернов»; она делает ошибку, путая (смешивая) уровни реальностей. Паттерны являются связями элементов, вещей или событий, инициированными наблюдателем. Вещи и события конечно можно трактовать, в большинстве случаев, как объективно существующие, однако паттерны принадлежат к другому уровню и навязаны наблюдателем, они происходят из конкретных схем проведения различий, позволяя развивать понимание, в зависимости от конкретных целей.

Рисунок № 1 хорошая иллюстрация этого вопроса. Сверху на­ходятся 24 точки, которые читатель, для нужд нашего опыта, мо­жет признать объективно существующими. Остальная часть рисун­ка заполнена всевозможными образцами, которые можно «навя-

 

36

37

 

зать» точкам, с помощью инструктажа, начиная с восприятий точек в виде четырех горизонтальных рядов, по шесть точек, далее в виде шести вертикальных рядов и т.д.

Позиция Спид принимала бы все эти образцы, включая другие бесчисленные возможности (а ведь мы еще не дошли до кри­вых линий), реально существующими в наших точках, независимо от наблюдателя. Автор впадает в ошибку, которую А.Н.Уайтхед назвал «ошибкой неверной конкретизации». Ваддингтон объясня­ет:

Наиболее сконцентрированное мышление... различает опре­деленные, оторванные от своего существа абстрактные по­нятия, которые созданы человеком, чтобы придать смысл си­туациям, с которыми он встречается. Примером являются атомы в физике, чувства, как, например, злость или общест­венное понимание справедливости. Человек склонен воспри­нимать эти понятия, как конкретные предметы, которые мож­но перенести в иной контекст. Уайтхед доказывает, что по­нятия такого типа являются всегда производными словами от определенного человеческого опыта. Этот опыт — нечто реальное, понятия же имеют вторичный характер. Забывать это и признавать вторичное за более конкретное и реальное очень опасно. (1977).

Конечно, в каждой системе объяснения должен существовать определенный значительный уровень, соответствующий этим двум уровням («значительный» то есть дающий наблюдателю возмож­ность объяснять и предвидеть). Также как образцы в диаграмме должны соответствовать количеству и расположению точек, так и в случае семьи идеи терапевта о том, что происходит, должны «под­ходить», беря во внимание личности, составляющие эту семью и соответственно «значительные» события, имеющие место (а также взгляды этих людей, касающиеся этих вопросов). Даже при та­ком ограничении, как в случае с точками, существует огромная раз­нородность образцов и объяснений, которые наблюдатель может навязать, хотя, конечно, влияние семьи, пола, культуры, образова­ния, профессии, теории и многих других факторов, приводит к то­му, что наблюдатели будут многое видеть весьма сходно.

Мы считаем, что реальности, которые мы контролируем, по­зволяющие нам создавать более полезные интеракции или вмеша­тельства, именно потому исполняют свою роль, что они достаточ­но хорошо подстроены к значительным (для семьи) чертам реаль­ностей, созданных ее членами, их самовосприятием. «Реальность» будет всего лишь одной версией среди всевозможных способов при­дания смысла опыту и событиям и реакции на них как поведенчески, так и эмоционально. Терапевту необходимо найти такую пер­спективу взгляда на реальность семьи, которая достаточно близка

 

38

 

ее членам чтобы они составляли некую «общность» на ее основе, и одновременно настолько отличаться, чтобы позволяла изменить значения и таким образом опыт и реакции. Знакомство с реальностью семьи не означает, что терапевт открыл абсолютную правду, не означает, что этот образец — единственное решение. Все другие могут одинаково хорошо подойти.

Будда говорил имущим правду, что принимать материальный мирэмоции, связи и т.д. ошибка такая же большая, как принимать всеза иллюзию.

Я убежден, что все человеческие проблемы, на всех уровнях, от личностного до международного,  возникают из-за различий систем убеждений или взглядов на реальность, а также от повторяющихся шаблонов реакций, источником которых являются эти убеждения. Это утверждение, конечно, касается и нас самих, поэтому не стоит воспринимать его слишком серьезно. Поэтому, чтобы стать терапевтически эффективными, важно, как мне кажется, быть анархистами относительно своего подхода, не веря ни во что и во все одновременно. Как только терапия начинает опираться на диагностическую, терапевтическую ортодоксию, на собственные сильные и длительные убеждения, мы начинаем навязывать, ограничивать, пропагандировать, а в некоторых случаях провоцируем ортодоксию мышления и действия  (часто во имя совершенно противоположных ценностей). (Кейд, 1985).

Однако, чтобы иметь возможность обсудить что-либо, нам приходится пользоваться определенными мыслительными схемами. Ошибка не в том, что у нас есть такие схемы, а в том, что мы забываем, что это всего лишь схемы и путаем их с реальностью. Когда мы устанавливаем свою точку зрения на некую тему, мы начинаем замыкаться на других возможностях, а далее подбираем и интерпретируем факты таким образом, чтобы они поддерживали наши взгляды, и не замечаем, игнорируем или отбрасываем то, что им не соответствует. Этот процесс один из нас назвал затвердеванием категорий (О'Хэнлон, 1990). Это не создает проблем, где нет таковых, однако когда они появляются, это    становится главной проблемой. В этом случае явление, описанное Розенталем и самоисполняющееся предсказание, красочно описанное Вацлавиком, укрепляет и углубляет трудности.

Подводя итог, мы видим, что очень важно во всех спорах о реальности, старательно и ясно разделять два уровня: уровень вещей и событий, которые можно принимать за внешнюю реальность, а также уровень разнообразных систем, посредством которых первый уровень интерпретируется. Мы также считаем, что не нужно

 

39

 

никогда верить в то, во что мы верим; только тогда мы можем ставить вопросы. Как пишет Файрабенд:

...для каждого правила, даже для самого основного или необходимого в науке, существуют также обстоятельства, при которых лучше не только проигнорировать его, но даже сделать наоборот... мой тезис звучит: анархизм помогает достичь прогресса в любом смысле. Даже лучшая и самая упорядоченная наука будет достигать успехов   только, когда время от времени позволит себе немного анархии (1978).

 

40

 

4. Как мы понимаем эмоции

 

Поскольку познавательные факторы составляют мощные детермннанты  эмоциональных  состояний,   необходимо  ожидать, что именно этим состояниям физиологического возбуждения можно присвоить ярлыки «радость», «ярость» или «зависимость», или какие-либо другие из огромного разнообразия названий эмоций, в зависимости от познавательных аспектов ситуации.

Шахтер и Сингер,  1962

 

Эмоция — это, по большому счету, значение, которое мы придаем ощущаемым нами состояниям

возбуждения.

Харре и Секорд, 1972

 

Из самого определения чувства   ясно, что появляется    оно без нашей воли, а часто ей наперекор. Как только мы хотим чувствовать... чувство перестает быть чувством, становясь лишь имитацией чувства, демонстрацией.

Кундера, 1990

 

«Мыслю, значит существую» это утверждение интеллектуалиста, недооценивающего зубной боли. «Чувствую, значит существую» — вот правда значительно более универсальная, подходящая ко всему, что живо.

Кундера,  1990

 

Другой областью человеческого опыта, которую считают игнорируемой краткосрочными терапевтами, являются эмоции. Мы согласны с Клекнер и ее коллегами, что «отказ от чувств стратегических терапевтов» является своеобразным мифом. Мы также согласны с ней, что это сами краткосрочные/стратегические терапевты несут ответственность за сокрытие факта, что они все же считают чувства клиента важными. Клекнер пишет также: «Дело не в том, что стратегические терапевты не занимаются чувствами — а в том, что не говорят друг с другом об этом, не пишут о них, не упоминают о них своим ученикам» (1992).

Работая тренерами, в последние годы мы сильно акцентируем внимание не только на том, чтобы прислушиваться к клиенту, включая его эмоции, но также на том, чтобы искать способы показать ему, что его слушают. Если недостаточно обратной информации, клиент не знает, услышано ли то, что он сказал.

 

41

 

Сотрудница местного оздоровительного центра попросила консультации терапевта. Сессию можно было наблюдать через зеркальное стекло, а сотрудница с определенным беспокойством ожидала этого нового опыта.

«Меня всегда пугала эта пациентка. Я не представляю, куда мы идем».

Она описала себя как женщину, измученную проблемами сдвумя детьми-подростками и мужем, не слишком ее поддерживающим, много работающего, склонного к резким эмоциональным взрывам. Проблема состояла в том, что она не могла остановить то, что сама называла «волной горьких сожалений», обрушиваемых на нее пациенткой:

Она никогда не слушает, что я говорю; не принимает ни од­ного совета. Многие центры от нее уже отказались. Теперь лишь я готова заниматься ею. Однако мне не удалось еще ничего добиться. Я знаю, что ей необходима помощь, но чувствую себя бессильной и ощущаю чувство вины, посколь­ку она мне начинает нравиться.

Несмотря на то, что она считала себя понимающей представ­ляемую ею проблему, оказалось, что клиентка, опираясь на преды­дущий опыт, из-за отсутствия ясной обратной информации, реши­ла, что никто ее по настоящему не слушает и не понимает ее проблему. Поэтому она чувствовала необходимость постоянно повто­рять свою историю, без всякой надежды на понимание. Сотрудни­це центра посоветовали в течение следующей сессии отложить блок­нот, сидеть, немного наклоняясь вперед, к клиентке (по мнению коллег, во время сессии с этой женщиной, она отклонялась назад, как если бы сопротивлялась напору ветра) и ничего не говорить, ничего не советовать, лишь повторять что-нибудь вроде:

«Это ужасно!»

«Как вы это можете выносить?»

«У вас наверно чувство, что вас никто не понимает».

«Вы, вероятно, чувствуете себя очень одинокой».

«Как вы со всем этим справляетесь?»

«Многие на вашем месте давно бы уже опустили руки».

Женщина постепенно стала говорить медленнее, выглядеть спо­койнее, слушать то, что ей говорили. И, наконец, когда ее в очеред­ной раз спросили, как она это все переносит столько лет, она улыбнулась и сказала: «Не знаю. Может быть я сильнее, чем ду­мала».

Под конец сессии она была явно спокойнее и более оптимистич­но настроена. После этого социальная работница сказала, что ис­пытывает симпатию и уважение к этой женщине. Мы понимаем, что данная ей инструкция может быть расценена как тактический маневр со стороны консультанта для разрушения барьера, а не

 

42

 

как пример работы с чувствами. Так происходит потому, что в описании консультации, консультант мог не отметить охватывающее его чувство грусти, когда он слушал клиентку.

По нашему мнению клиенты обычно слушают только тогда, когда чувствуют, что их тоже слушают, что их опыт и эмоции признали важными. Мы считаем, что терапевт, независимо от представляемой школы должен, если он желает быть эффективным, посвящать этому достаточно много внимания. Различные терапевтические подходы, отличаются друг от друга способами, с помощью которых они это делают, или определением того, что означает «достаточная доза внимания». Выражение чувств — естественная человеческая реакция и часто очень важная, особенно в некоторые моменты грусти, радости, страха и т. п. Терапевты разделяются по взглядам не только на то в каких рамках нужно демонстрировать эмоции, но также той роли, которую играет выражение эмоций в процессе терапии и изменений. По нашему мнению, хотя выражение и изучение эмоций может быть полезным и очищающим, главным механизмом является конечная модификация конструктов, посредством которых воспринимается и обрабатывается действительность.

Краткосрочные терапевты много времени посвящают тому, что непосредственно доступно наблюдению. Джордж Гринберг дает следующие объяснение такой позиции:

Несмотря на то, что Джексон и его сотрудники, создавая поведенческую модель, отошли от ментальных конструктов, не перечеркивая существования внутренних или внутрипсихических механизмов, влияющих на человеческое поведение, они изменяют и укрепляют его. Собственно, создавая техниники, такие как «переформулировка», частично обращаются к познавательным процессам и «перцепции». Принципиальное отличие состоит в том, что они признали, что мы не в состоянии понять перцепцию других, и таким образом, с научной точки зрения, можем лишь получить описание действий и поведения, воздействуя на наблюдаемые явления. (1977).

Артур Бодин в свою очередь объясняет:

Чувства и мысли признаются важным фактором, однако поведение является основной линией в семейной терапии ИИМ. Только с помощью поведения выражается опыт аффективно и когнитивно. (1981).

В меньшей или большей степени в каждой области нашей жизни чувства всегда присутствуют, являясь сильной детерминантой наших реакций (или их отсутствия) на ситуацию. Мы уже говорили, что наши эмоции это интерпретации состояний физиологического возбуждения способом, посредством которого наще тело готовится к действиям, что они в значительной мере зависят от различ-

 

43

 

ных уровней конструктов, с помощью которых придается смысл происходящей ситуации, а также от памяти о прошлом опыте, и от того, какие чувства мы ожидаем. Влияние на них также оказывают правила и запреты общества, требования, связанные с полом, (Кроуфорд и другие, 1992). Вне зависимости от того, какое мы испытываем чувство, физиологические датчики состояния возбужде­ния (выделение адреналина, кровяное давление, ритм сердца, напряжение мышц) в общем, одинаковы. Шахтер и Сингер пишут об этом:

Познавательные процессы, вызванные непосредственно ситуа­цией, интерпретированной сквозь призму   прежнего опыта, дают возможность системе, ответственной за понимание, на­звать чувство. Это познавательные процессы решают, о том будет ли состоянию возбуждения придана этикетка «злость», «радость», «страх» или что-нибудь другое. (1962).

Обычно существует более чем одна система интерпретации опыта и несколько способов (иногда конфликтных друг с другом) придания значений опыту физиологического возбуждения — или ряд возможностей их почувствовать. Например: многие из нас ис­пытали перед выходом на сцену, речью или другого типа выступ­лением, резкое изменение в самочувствии — от экзальтации в ожи­дании успеха до сильного страха и желания провалиться под зем­лю. Мы можем одновременно предвидеть полный успех и бояться поражения. Каждое из этих чувств может быть верной интерпрета­цией состояния сильного возбуждения. Последние исследования показали, что интерпретация эмоций связана со способом, при по­мощи которого мы придаем смысл наблюдениям собственного по­ведения. (Бем, 1965, 1968; Нисбетт и Шахтер, 1966; Стормс и Нисбетт, 1970).

Помню, мне пришлось наблюдать через односторонний эк­ран семью, которая должна была «войти в контакт» с чув­ством злости, испытываемым членами семьи друг к другу. Без сомнения они хорошо вошли в роль. Но были ли это действительно чувства членов этой семьи, или они реагировали согласно единственно доступным объяснением высокого уров­ня физиологического возбуждения, которое испытывали, объяснение которого, могло быть, прямо или косвенно, навязано терапевтом, глубоко убежденным, что семейные проб­лемы этого типа происходят от подавления злости? Будучи обеспокоенным возрастающим напряжением, которое пред­ставлялось, сколь опасным, столь и не продуктивным, я вмешался и предложил другую интерпретацию высокого уров­ня физиологического возбуждения: «Грусть в виду настоя­щего положения дел». Почти мгновенно это привело к экс­прессии грусти и росту дружественной активности. Какое из

 

44

 

этих чувств было верным? Наверняка оба. Но одно из них оказалось более конструктивным, более оптимистичным для установления сотрудничества во время сессии. (Кейд, 1992).

Возможно, другие объяснения, как чувство вины, измена, страх и т.п. могли быть также приняты членами этой семьи.

Это не означает, что клиентам можно навязать любое чувство. В ситуации, особенно когда в игру вступают сложные интеракции, конструкты, которыми пользуются вовлеченные в эту ситуацию для ее прояснения, обычно являются лишь верхушкой айсберга, построенного из многочисленных воспоминаний и ассоциаций. Гендлин пишет:

«Каждый момент характеризуется невыразимым богатством... Простейшее поведение охватывает неисчислимое множество сходств, взглядов на жизнь, людей и специфических черт актуальной ситуации...» (1973).

Мы считаем, что хотя признание существования разнородных, сильных эмоций, может быть высоко терапевтично в процессе изучения себя, рекомендовать постоянно выражать те эмоции, которые продлевают чувство беспомощности и отнимают веру в перемены, не имеет терапевтического смысла. Выражение злости, к примеру, может быть потенциально полезно тогда, когда эта злость касается чего-то, над чем мы имеем какой-нибудь контроль. В противном случае это приведет лишь к усилению чувства беспомощности.

Нужно быть осторожным в выражении эмоций, которые могут закрыть людей в ловушке негативных схем мышления и действия. Пример относительно возбуждения перед публичным выступлением показывает, что интерпретации посредством как «страха» так и «экзальтации» прекрасно объясняют это состояние. Обращение к страху возможно позволит нам понять свои эмоции, однако вторая интерпретация облегчит выполнение задания. Клехнер и другие пишут:

Необходимо подчеркнуть... что стратегические терапевты не теряют много времени на сам разговор о чувствах, или склонение своих клиентов к их распознаванию; зато они концентрируются на том, чтобы заставить клиентов выражать свои чувства так, чтобы это вело к лучшей жизни каждый день.(1992).

 

45

 

5. Определение проблемы

 

Значение имел первый шаг. Когда ты уже начал, нечто безжалостно берет власть над тобой.

Юлий Ромейн  (1973)

 

Начинания всегда скромны.

Марк Тулий Цицерон

 

Процесс определения проблемы имеет решающее значение для направления, в котором пойдет терапия и часто обуславливает ее эффект. Ричард Рабкин сравнивал  терапию с игрой в шахматы (1977). Так же, как в шахматах, так и в терапии об успехе или поражении часто решают первые движения, постановка вопроса, полученный ответ.

Все теории объясняются метафорами, хотя эти метафоры могут иметь весьма реальные последствия. Мы считаем, что существует множество теорий, которые могут помочь терапевту в работе. Однако, как мы уже говорили, когда мы принимаем теорию за реальность, мы реализовываем ее. Вскоре пациент начинает воспринимать свои проблемы, самого себя и прогнозы в категориях убеждений терапевта, даже если эти убеждения не были коммуницированы напрямую.

Одна клиентка, которой приклеили этикетку «пограничное расстройство», пришла к новому терапевту, что было связано со сменой персонала. Она говорила позже, что после каждого визита чувствовала себя весьма угнетенной и бессильной. Когда ее спросили о разнице в стиле терапевта, она ответила: «Эта вторая терапевт такая пессимистка. Когда я вхожу, я иногда чувствую хорошо. Она, однако, приветствуя меня, говорит, что я выгляжу
грустной. И я начинаю думать, так ли это. В конце сессии я действительно угнетена, независимо от того, что было вначале».

В традиционном понимании процесс оценки проблемы или диагноза состоит в том, чтобы объективно исследовать проблему клиента или семьи, идентифицировать и описать путь, согласно которому будет проходить терапия.

Поведенческие терапевты находят поведенческие проблемы, аналитические раскрывают интрапсихические проблемы, развитие

 

46

 

которых идет из раннего детства; психиатры, ориентированные биологически, представляют доводы существования нейрологических проблем, структуралистские/ стратегические открывают неясности иерархии; контекстуальные терапевты выявляют последствия несправедливости между поколениями; краткосрочные терапевты находят самоподкрепляющиеся схемы поведения. Каждый из них может действовать с убеждением, что открывает принципиальную причину проблемы (а что более печально, может отбросить другие модели и объяснения).

Все, что мы думаем и делаем, можно признать происходящим и зависимым от определенной иерархии влияний. Это общие общественно-политические влияния, а также личностные и генетические или связанные со средой. Например, анализируя сложное явление, называемое шизофренией, мы должны, по мнению Шефлен, учитывать различные влияния, по крайней мере, на 8 уровнях. (1981). Эти уровни точно соответствуют восьми уровням объяснений, которые предлагает биолог Стивен Рос, как необходимый минимум для понимания поведения мозга. (1976).

 

 

    Шефлен:

общественная перспектива

институциональный уровень

уровень семьи

интеракции между родителями

родителей

состояние тела и эмоциональность

физиологические подсистемы

организация нервной системы

неврологическая подструктура

 

Рос:

социологический уровень
социопсихологический
психологический   (ментальный)
физиологический (системный)
физиологический  (личностный)
анатомо-биохимический
химический
физический

 

 

Сложность и богатство этого типа экзистенциальной ткани сюжетов означает, что каждый аспект нашего существования, включая возникновение и укрепление проблем, может рассматриваться как отражение явлений, происходящих на каждом уровне или на всех сразу. Это также означает, что можно найти факты, подтверждающие широкую гамму диагностических предложений. По нашему мнению это даже доказывает, что однозначная идентификация настоящих причин любой проблемы вообще невозможна.

Краткосрочные терапевты в основном концентрируются на том, что непосредственно наблюдается, что можно ясно и конкретно описать в категории предметов и событий. О'Хэнлон и Вилк говорят о «описательных мнениях, основанных на наблюдении, даже в
ринципе не содержащих информации, а происходили они не откуда-нибудь, а с видеозаписи (1987).

Это не значит, что мы недооцениваем сложности человеческо-

 

47

 

го опыта. Мы считаем, что чем далее отходят от непосредственного наблюдения человеческих интеракций, тем больший риск попасть в ловушку собственных метафор и тем самым навязать их клиенту.

Иногда оказывается, что первично обозначенная проблема всего лишь подтекст, а клиент в действительности обеспокоен другой проблемой, но чтобы ее выявить он должен иметь время и чувствовать доверие к терапевту.

Однако мы считаем, что каким бы важным не было создание подходящего климата, клиент должен сам выбрать предмет терапевтической работы. Люди не хотят работать над переменами, не оговоренными в контракте, хотя они бы были по нашему мнению или по мнению их окружения необходимы, желательны и полезны.

Традиционное понимание сопротивления кажется нам в свете этого не нужным. Хотя мы все пытаемся защищаться от существенных перемен, мы считаем, что люди, переживающие серьезные проблемы хотят измениться, несмотря на то, что могут не знать как, а, даже зная как, быть не в состоянии по многим причинам начать этот процесс без помощи извне.

Этот существенный вопрос, покупки терапевтических услуг за­тронула группа из «Центра краткосрочной терапии» в Пало Альто (Фиш и другие, 1982; Вацлавик и другие, 1974; Уикленд и дру­гие, 1974). Кто желает помощи? В чем или для кого? Иногда чело­век, приходящий на терапию, хочет получить помощь в изменении других людей: супруга, ребенка и не в состоянии понять, что сам мо­жет и должен изменить свой подход к этим людям. Часто челове­ка на терапию присылают, например педагог, суд, семья, жена и т. п. И в этом случае у него может абсолютно отсутствовать моти­вация или быть негативным подход к терапии.

Это не обязательно означает, что в этом случае ничего нельзя сделать, но терапевт должен начинать весьма осторожно, с опре­деленным уважением к его позиции. То, что часто воспринимается как сопротивление, может быть во многих случаях непосредствен­ным результатом того, что терапевт ясно не определяет, является человек клиентом или нет, пытаясь продать то, чем клиент в дан­ный момент не интересуется. Случается также, что некто хочет купить, но не то, что предлагает терапевт, или, по крайней мере, сам хочет выбрать.

К терапевту пришел мужчина, которому посоветовал сде­лать это его страховой агент, он сказал ему, что, возможно его загипнотизируют и это освободит его от пристрастия к курению. Клиента проинформировали, что это неправда; те­рапевт не может избавить его от этого, Он может помочь ему бросить курить, но терапевт должен знать, хочет ли этого клиент. Клиент ответил, что не хочет. Его спросили, нет ли у него трудностей с дыханием, связанных с курением, и он от-

 

48

 

вечал, что не чувствует ничего такого. Когда, сорок лет назад он уходил со службы в военно-морском флоте, врачи не давали ему более трех лет жизни, из-за привычки к алкоголю и курению. Сейчас он был на пенсии, он послушался врачей и перестал пить, ограничил жиры в питании много лет назад. Курение осталось одной из немногих приятных вещей в его жизни. Через две недели он должен был увидеться со своим врачом.

Терапевт сказал ему, что если врач порекомендует ему бросить курить, то он сделает это без особых проблем, так же как бросил пить. Если же врач не порекомендует этого, то ни к чему отказываться от приятной привычки. «Спасибо вам, молодой человек. Думаю, что на самом деле я не хотел бросить курить и разговор с вами помог мне это осознать. Это страховой агент хотел, чтобы я не курил», — сказал он.

Этот пример показывает важный аспект проблемы «быть клиентом», представленный группой из Пало Альто, а позднее принятой Стивом де Шазе и его коллегами (де Шазе, 1988):

«Гость»  (определенный также Фишем как клиент «рекламных витрин») не имеет мотивации, часто он приходит на терапию под давлением, непосредственным или скрытым. Даже если те, кто его заставляют и мы сами, ясно видим, что этот человек имеет серьезные проблемы, то он сам не готов говорить о них и принять помощь. Каждая попытка помощи обречена на поражение и то, что мы называем сопротивлением. Стив де Шазе рекомендует в таких   случаях внимательное выслушивание, похвалу, если это возможно, но воздержанность от каких бы то ни было предложений или советов. «Жалобщик» имеет проблему (или целый их список), конкретную или несколько туманную, касающуюся его или других, о ком он готов говорить иногда весьма исчерпывающе. Однако, хотя сам себе он представляется относительно беспомощным, или потенциально способным справиться с проблемой, не совсем ясно, направлена ли к терапевту просьба получить совет или помощь  (часто жалобщик считает, что изменяться должны другие люди, а не он). В этом случае его необходимо воспринимать как «гостя», с сочувствием, но обойтись без советов и заданий. «Клиент-покупатель» это тот, кто приходит, с касающимися его или другого человека  (людей) проблемой, он может ее относительно  ясно обрисовать, он хочет что-нибудь сделать с ней и потому ищет помощи у терапевта.

Не нужно воспринимать жестко эти определения, но лишь как указатели направления. Они описывают позиции, принимаемые клиентами в связи с позициями терапевтов, других членов семьи

 

49

 

или профессионалов. Это довольно отличается от традиционного сопротивления, принимаемого за «внутреннюю» черту клиента.

Члены семьи принимают различные позиции по отношении друг к другу, также разнообразные типы поведения они представляют во время сессии по отношению к другим членам семьи и терапевту, изменяются они и от сессии к сессии. Например, случается женщина приводит мужа на терапию. Он, однако, не заинтересован ни в каких переменах, соглашаясь лишь для того, чтобы не спорить с ней и иметь возможность сказать: «Я пытался, но это ничего не дало, как, впрочем, я и ожидал». Когда окажется, что терапевт не указывает ему на его ошибки, а выражает понимание, муж под ко­нец сессии может стать «клиентом-покупателем» терапевтических услуг. Поскольку жена может быть недовольна таким поворотом, она встает на позицию жалобщицы или даже гостя. Иногда люди остаются гостями так долго, пока их семьи, друзья, врачи не осво­бодят их от своего давления о необходимости подвергнуться тера­пии. В этом случае они могут прийти сами со своими целями. А те­рапевт избегнет трудной роли чужого агента. Возможна также си­туация появления множества клиентов одновременно, причем каж­дый будет представлять различные проблемы. В семейной терапии часто случается, когда на сессии появляется более чем один чело­век, что каждый из них имеет свои собственные, иногда взаимопе­ресекающиеся проблемы и цели.

Семья может, например, искать помощи терапевта по инициа­тиве родителей, жалующихся на поведение пятнадцатилетней доче­ри. Она постоянно нарушает принятые правила семейной жизни, пропускает школу, не ночует дома, часто ссорится с родителями, Дочь вначале неохотно посещает терапевта, пока он не спросит ее (в присутствии родителей или без них) хочет ли она, чтобы роди­тели оставили ее в покое. Вероятно, это предложение ее заинтере­сует и, возможно, обе цели соединятся. Родители хотят, чтобы она подчинилась определенным правилам, а дочь желает большей сво­боды без скандалов. Здесь мы имеем две цели и двух различных клиентов.

Когда мы уже уверены в наличии клиента, появляется вопрос: Какова его проблема? Какое поведение или переживание мешает жизни этого человека? Какое он хотел бы изменить или убрать? Или наоборот, — какое поведение или переживание не возникает, которое он хотел бы ввести в свою жизнь. В некоторых случаях терапии решение относительно проблемы клиента опирается ско­рее на теории патологии, нежели на просьбе клиента. Нас инте­ресует ясное определение в терминах поведения. Не принимая вы­сказываний вроде «он просто ужасен» или «я расстроена», мы за­даем вопросы: «Что он делает, что ты считаешь ужасным?» или «Как чувство грусти влияет на твое поведение?», что дает возмож-

 

50

 

ность более детального анализа. Иногда также важно установить, когда появилась проблема, как часто и при каких обстоятельствах она дает о себе знать и т. п. Далее необходимо точно определить решение, к которому будет идти работа.

Поскольку в краткосрочной терапии оценка проблемы ориентиоована на настоящее и будущее (что клиент не принимает в на­стоящем, и что хотел бы изменить в будущем), обычно не выиски­ваются причины проблем в прошлом, хотя мы отдаем отчет, что не­которым людям размещение актуальных проблем в контексте прошлых переживаний помогает при смене конструктов. При со­здании описания проблемы мы стараемся более концентрировать­ся вокруг настоящего или на близком будущем, разыскивая внутренние, индивидуальные схемы, ассоциирующиеся с проблемой. Мы хотим также хорошо понять, что описывает клиент, чтобы не при­шлось гадать, рискуя быть неточными.

Краткосрочные терапевты заинтересованы тем, что не функцио­нирует, поскольку хотят найти способ заинтересовать клиентов, испытать новые образцы поведения, или тем, что функционирует, поскольку хотят склонить их к увеличению числа такого рода по­ведений. Они также концентрируются на будущих решениях и ме­нее на этиологии и прошлом, (де Шазе, 1988, 1991; Фурман и Ахола, 1992; О'Хенлон Веснер-Дейвис, 1989).

Вот список вопросов, которые мы бы задали в поисках ясного определения проблемы и важных моментов с ней связанных. Под­ходы, связанные с будущим мы рассмотрим позже.

 

КОГДА ПОЯВИЛАСЬ ПРОБЛЕМА?

Стараемся охарактеризовать повторяющиеся факты, связан­ные со временем возникновения проблемы. Есть ли такие периоды, когда проблема всегда или обычно возникает? Или, наоборот, ког­да вообще не возникает? Есть ли определенная пора дня, недели месяца, года, когда проблема появляется особенно часто или ред­ко?

 

ГДЕ ВОЗНИКАЕТ ПРОБЛЕМА?

Существует ли такое место, где проблема возникает всегда или особенно часто? Есть ли такие места, в которых она вообще не воз­никает? Часто мы спрашиваем об общей локализации (школа, ра­бота, дом) и точном месторасположении (конкретная комната), где чаще возникает проблема.

 

КАК ВНЕШНЕ ВЫГЛЯДИТ ЭТА ПРОБЛЕМА?

Что мы смогли бы увидеть, если бы имели видеозапись? Какие бы мы увидели жесты, позиции тела, поведение, интеракции, что­бы мы смогли услышать?

 

51

 

В ЧЬЕМ ПРИСУТСТВИИ ПОЯВЛЯЕТСЯ ПРОБЛЕМА?

Кто чаще всего находится рядом при возникновении проблемы? Что эти другие люди делают и говорят перед, во время и после этого? Что они говорят о человеке, имеющем эту проблему и о ней самой?

 

КАКИЕ БЫВАЮТ ИСКЛЮЧЕНИЯ ИЗ ПРАВИЛ, СВЯЗАННЫХ С ПОЯВЛЕНИЕМ ПРОБЛЕМЫ?

Редко случается, чтобы проблема длилась все время, поэтому мы ищем такие ситуации, которые тормозят это явление. Эту методику описал де Шазе (1988, 1992). Она состоит в том, чтобы склонить клиента замечать такие исключения и далее стремиться чаще их создавать, пока исключение не станет правилом. Уайт подобным образом ищет то, что называет неповторимыми результатами (1988).

 

ЧТО ИЗ-ЗА ПРОБЛЕМЫ КЛИЕНТУ ПРИХОДИТСЯ ДЕЛАТЬ ИНАЧЕ?

Каким образом проблема нарушает обычную активность клиента или мешает в том, что он хотел бы сделать? Иногда, чтобы получить эту информацию, мы спрашиваем, как выглядела бы деятельность без проблемы.

Де Шазе назвал эти вопросы «чудодейственными», поскольку они не только дают ответ, но и дают людям возможность говорить о проблеме в категориях решения, так как если бы оно было неизбежно (деШазе, 1988, 1991).

 

КАКИЕ ИЗ ТИПОВ ПРОБЛЕМНОГО ПОВЕДЕНИЯ ПОЯВЛЯЮТСЯ ВО ВРЕМЯ СЕССИИ?

Иногда клиенты проявляют проблемное поведение прямо в кабинете терапевта. Так почти всегда происходит во время семейной или супружеской терапии, но иногда и индивидуальные сесссии позволяют терапевту увидеть и услышать это поведение.

Один  клиент жаловался, что его  не  воспринимают  коллеги по профессии. Во время первой сессии он говорил так громко, что его слова были слышны в других помещениях. Клиент постоянно озирался вокруг, избегая, однако, взгляда терапевта. В начале следующей сессии терапевт проинформировал его, что другие терапевты жалуются на то, что он так громко говорит, начиная также думать о том, не имеет ли ничего общего с его проблемой избегания смотреть в глаза. Клиент сказал, что шеф как-то вспоминал, что он говорит слишком громко, но поскольку никто больше не обращал на это внимания, он тоже пропустил это мимо ушей, посколь-

 

52

 

ку шеф всех критикует. Решили, что в следующую неделю он попытается говорить тише, наблюдая, как это отразится на коллегах. Он нашел, что это принесло великолепные результаты. Следующую неделю он работал над удержанием зрительного контакта, что также дало положительные результаты.

 

КАК  КЛИЕНТ ОБЪЯСНЯЕТ ПРОБЛЕМУ И  В  КАКИХ  КАТЕГОРИЯХ?

У людей обычно имеются определенные концепции на тему трудностей и значений в их жизни. Как мы уже говорили раньше эти объяснения и рамки могут являться частью проблемы и могут помочь в дальнейшей работе.

Поэтому полезно их определить.

Что, по мнению клиента, является причиной проблемы? Есть ли, по его мнению, более глубокие трудности, отражением которых является проблема? Какое влияние несет с собой проблема на его самоощущения или его будущее? Какие аналогии и метафоры использует клиент, говоря о проблеме? Какие объяснения проблемы давали значимые для него люди, члены семьи, профессиональные терапевты. Эти объяснения могли иметь влияние напозицию и лечение клиента, а также на его способ мышления о проблеме. Также полезно сориентироваться, какую литературу на эту тему клиент читал.

 

Какие способы решения проблемы видит клиент или значимые для него люди?

Как мы видели проблему можно принимать в виде отражения способа, каким клиент пытался с ней бороться. Таким образом, важно знать, что делает клиент и другие важные в его жизни люди (включая сюда терапевтов), пытаясь решить проблему?

 

КАК МЫ УЗНАЕМ, ЧТО ДОСТИГЛИ ЦЕЛИ?

Для краткосрочных терапевтов важнее всего помочь клиенту в точном установлении цели. Говоря словами из названия одной книги, «Если не знаешь куда идешь, то наверняка не придешь куда хочешь».

Мы хотим, чтобы клиенты познакомили нас со своими представлениями и идеями о решении проблемы. Что будет происходить в других сферах их жизни, когда проблема перестанет им досаждать? Иногда вопрос о будущем — это также определение лучшего будущего и может помочь клиенту ясно разобраться в способе решения проблемы. Иногда это помогает нам четко разобраться, чего хочет клиент. Де Шазе и его группа (1986) считают, что в некоторых случаях терапия может концентрироваться главным обра-

 

53

 

зом на том, какую форму должны принять пути решения пробле­мы; причем до детального описания проблемы может даже не дой­ти. В любом случае зто является для нас важной частью процесса оценки. Поскольку мы не отталкиваемся от неких общих моделей, объясняющих или нормативных, цели и воззрения клиентов испол­няют роль компаса, указывая путь к конечной инстанции. Мы ста­раемся как можно быстрее сконцентрироваться на ясно определенной цели, которая интересует клиента. Если мы получаем инфор­мацию, выраженную вербально или невербально, что клиент раз­дражен нашей концентрацией на целях, мы объясняем, зачем это делается, или изменяем поведение, занимаясь тем, что кажется клиенту более важным.

Пример: «Может это слегка забавное начало, но я люблю знать, куда мы двигаемся, поскольку тогда мне легче понять то, что может нам помочь. Поэтому, если вы можете, то скажите. Что в вашей жизни изменится, произойдет, если тера­пия принесет позитивные результаты? Чем вы будете зани­маться по завершении терапии? Как узнают другие, что вы изменились? Как вы это узнаете?»

Рекомендуется склонить клиента формулировать свои цели в ясных категориях. Часто цели подаются в категориях времени: как часто (частота), когда (дата, период, конечный срок), где и как долго (период).

Мы считаем, что чтобы над целью можно было работать, она должна быть принята пациентом и терапевтом. Оба должны при­знать, что она важна и достижима.

Чтобы убедиться, знают ли все стороны, когда считать цель достигнутой, мы помогаем клиентам перевести туманные слова, не основанные на чувственных указаниях на язык действия. Клиент должен уметь представить себе цель, как если бы ее можно было видеть и слышать на видеозаписи. Конечно, вначале, клиент часто говорит о цели весьма туманно, либо концентрируется скорее на чувствах или эмоциональных состояниях. Однако, мы осторожно пытаемся перевести клиента к внешним описаниям, наблюдаемых элементов, вызванных этими состояниями.

Того, кто жалуется на стеснительность, необходимо попросить, описать типичную интеракцию (или ее отсутствие). Смотрит ли он в присутствии других в землю? Сидит ли одиноко на приемах? От­казывается ли от приглашений? Эти описания мы используем для того, чтобы мотивировать этого человека изменить поведение и ин­теракции.

Одна аноректичная молодая женщина с трудом могла описать цель, ее определения не выходили за рамки туманного «буду лучше себя чувствовать». Наконец, посредством «маги­ческих вопросов» она смогла установить, что первая цель

 

54

 

будет достигнута, когда она сможет, посмотрев на свое отражение в большом зеркале, в ванной, выбрать одежду, которая ей нравится, а не ту, которая ее больше маскирует. Ей посоветовали, чтобы она сделала это лишь после того, как почувствует себя готовой. На следующую сессию она пришла одетой в платье без рукавов и сказала, что оптимистически настроена на будущее.

Чтобы помочь клиентам, при определении целей, мы ставим вопросы с возможностью выбрать один из готовых ответов. Например:

Считаете ли вы, что первыми признаками улучшения может быть то, что вы будете в состоянии смотреть на себя в зеркало, не отворачиваясь от своего отражения, или оденете что-нибудь красивое, то, что нравится, а не одежду, которая вас скрывает? А может еще что-нибудь?

Иногда необходимо проинформировать клиента, что мы ищем достижимые цели.

Я все время возвращаюсь к тому, откуда мы   будем знать, что достигли успеха и могли перестать встречаться, поскольку я хочу быть уверенным относительно того, к чему мы стремимся.

Боюсь, то, что мы здесь делаем, может стать частью проблемы, а не его решением. Думаю, что уточнение цели поможет этого избежать.

       Спрашивая о цели, мы стараемся одновременно создать ожидание перемены и ее позитивных результатов. Наши слова являются отражением этих ожиданий. Говоря о терапевтических целях, мы пользуемся словами: будете, когда, еще.

Так значит, вы еще не договорились о встрече ни с одной женщиной, а хотели бы это сделать?

Значит, тогда вы будете чувствовать себя лучше, победите угнетенное состояние, будете раньше вставать и проводить больше времени с друзьями?

 

КОНСТРУИРОВАНИЕ ПРОБЛЕМ, КОТОРЫЕ МОЖНО РЕШИТЬ

Важной целью переговоров о проблеме является такое формулирование трудностей, которое максимально увеличивает возможность действия. Как мы уже сказали, этого легче достичь, если мы пользуемся описанием конкретных действий, а не предикатами или абстракциями. Легче прийти к согласию с ребенком, который не хочет убирать своей комнаты, чем с «несносным мальчишкой»; легче работать с человеком, который по возвращении с работы наливает себе выпить, чем с «алкоголиком»; легче действовать, когда имеешь дело с человеком без опыта сотрудничеств с ровесником,

 

55

 

чем с человеком с «низкой самооценкой»; тенденцию избегать контактов с другими и плакать легче корригировать, чем «депрессию».

Развивая один из этих примеров, человеку, который, приходя с работы, сейчас же делал себе выпивку, можно предложить ему выйти на прогулку с собакой.          

Мы советуем читателям, разложить каждую диагностическую категорию в последовательность одиночных личностных поведений, повторяющихся при определенных условиях, на элементы с которыми можно без труда работать. Мы считаем, что определения типа: «зависимый», «личность податливая к алкоголизму», «психическое расстройство» очень размыты и как мы думаем довольно пугающи (хотя, потенциально, на них легче заработать).

 

56

 

6. Нейтральность и власть. Мнения, задания  и уговоры

 

Люди легче принимают аргументы, которые открыли сами, чем те, которые пришли в голову другим.

Паскаль

 

У нас есть простое убеждение, что если кто-то не желает оказывать влияние, если слова, которые должны повлиять на других застревают у него в горле, или если он считает, что человеческие существа могут взаимно не влиять друг на друга (эмоционально или по иному) ему необходимо убраться из человеческого общества.

Бродес и  Хас (1989)

 

Краткосрочные терапевты часто обращаются к непосредственному выражению мнения, поэтому им необходимо овладеть трудным искусством убеждения.

Мы считаем, что можно принять такой тезис: искусство терапии независимо от того, какой подход она представляет, имеет много общего с искусством убеждения. Для многих это неприятный факт. Однако нравится нам это или нет, наша профессия состоит в том, чтобы убеждать людей, прямо или скрыто, о необходимости перемен.

 

ВЛИЯНИЕ И ЭКСПЕРТИЗА

Существует убеждение, среди многих представителей нашей профессии, что можно избежать оказывать влияние, что одно лишь выслушивание клиента или семьи достаточно для того, чтобы вызвать дискуссию, где терапевт ничего не делает для «управления изменением, манипулирования диалогом семьи в определенном направлении» (Марковитц, 1992, цитируя Харлейн Андерсон). Мы считаем, что это опасное заблуждение. Невозможно скрыть собственное мнение и избежать влияния, хотя бы неосознанно, посредством целого ряда коммуникационных каналов, вербальных и невербальных. Несмотря на то, какую модель терапии мы выбрали, на определенные утверждения мы не реагируем, на другие задаем те, а не другие вопросы, делаем определенные жесты, киваем головой, произносим «гм». В любом случае мы оказываем влияние на

 

57

 

процесс интеракции. Много информации передается на тонко уровне выражения: выражения лица, движения глаз, дыхание, рас­ширение/сужение зрачков, положение тела и т. п., то есть реакция­ми, которые мы не осознаем и не контролируем. Мы опасаемся, что такого рода тонкие уровни влияния наиболее предательские, поскольку они функционируют вне области сознания участников интеракции. Мы полностью согласны со всяческими стремлениями увеличить автономность клиента, помогая его самостановлению, опираясь на свои возможности. Мы, однако, не можем согласиться с тем, что предлагать что-либо клиенту или убеждать его попробо­вать ввести определенные изменения является манипуляцией, или насилием.

На данный момент в психотерапии существует течение, пол­ностью отрицающее роль эксперта или даже существование самой экспертизы. Часто вспоминается здесь утверждение Матураны о невозможности «инструктивной интеракции»; «разговор» выраста­ет до ранга таинства, говорить о котором можно лишь полным на­божности шепотом. Роль эксперта признается эпистемиологически вредной (что бы это ни значило), формирующей зависимость, зло­употребляющей властью профессиональной манипуляцией и т. д. Хотя мы уверены, что существуют терапевты, отвечающие этому описанию, считаем, что роль эксперта может исполняться так, что не ослабляет клиента, не разоружает его (собственно вооружение невозможно, надо лишь избегать разоружения).

Пусть не ускользает от нашего внимания факт, что большин­ство отбрасывающих экспертизу и техники - это необычайно опыт­ные терапевты, отличные эксперты, идеально владеющие техника­ми. Мы согласны с тенденцией избегать возвышенной позиции, скры­той манипуляции и считать терапию процессом, где мы, располагаю­щие знанием, несем добро людям не из нашего круга. Однако при­творяться, что мы не обладаем знанием и навыками противоречит тому, что мы имеем опыт и мудрость, вносимые нами в терапию, полученные нами в процессе тщательной, иногда весьма нелегкой работы, просто абсурд.

Примером может служить позиция Браяна, который часто го­ворит клиентам, что за последние 25 лет стал неплохим экспертом в том, что в интерперсональных связях, связях между людьми не дает эффекта, особенно когда это касается определенных схем, связей. Обычно он еще добавляет, что касательно вопроса, что дает хорошие результаты, у него значительно меньше жестких советов. Он, однако, признается, что иногда у него появляются неплохие идеи о том, что могло бы подействовать, часть которых он взял у бывших клиентов, часть придумал сам и с удовольствием ими поделится (Кейд, 1992).

 

58

 

нейтральность

Проблема нейтральности, в последние годы, часто поднималась, вызывая много противоречий. Нейтральность терапевта, по-нашему мнению, необходимость, идущая из прагматического требования быть терапевтичным в работе с семьями. Потеря нейтральности обычно ставит терапевта в очень неудобную позицию, делающую невозможной помощь.

Понятие нейтральной позиции терапевта означает, что он отбросил личное мнение об определенных людях, поведениях, системах ценностей и событий. Наше знание о нейтральной позиции выросло из поражений, поскольку мы позволили себе пристрастность, веря например в то, что одна из сторон требует поддержки или считая, что производим терапевтическую провокацию с целью вернуть старый способ равновесия системы..

Некоторые принимают нейтральность в терапии как позицию, равнозначную отказу от эмоций. Мы видели терапевтов, разговаривающих с родителями с выражением лица Бастера Китона. Мы считаем, что можно сохранять нейтральность, занимая позицию между полным равнодушием, нейтральностью и аффирмацией и даже дружеским теплом, охватывающим проблемы обеих сторон. Важно, чтобы в терапии ни одна из сторон не воспринималась иначе, чтобы не создавать союзы явные или скрытые, одних против других. Терапевтическая нейтральность может означать не объединяться ни с одной стороной, или со всеми сразу.

Нейтральность по отношению к эффектам, по нашему мнению, прагматическая позиция, которую в некоторых ситуациях необходимо принять, хотя необязательно она должна выражать отсутствие интереса к решению проблемы или отсутствие чувствительности к широким социополитическим вопросам. Часто, когда терапевт слишком сильно идентифицируется с аргументацией перемен, несмотря на то, коммуницирует он это прямо или скрыто, он сам становится в этом случае в некотором смысле «клиентом-покупателем» определенного изменения семьи или ее члена. Терапевт в этом случае охватывает все аргументы «за», оставляя членам семьи лишь аргументы «против», вместе с сопутствующими им эмоциональными окрасками. Эти «за» и «против», представления терапевта о том, как должно быть, абсолютно теряют смысл, если стремление к цели разоружает клиентов, укрепляя их сопротивление или старые позиции. Кирни, Бирни и Мак Карти, анализируя семейную терапию, где имело место злоупотребление, говорят о «колонизации потенциала» системой общественной профессиональной помощи, занимающейся семьями с проблемами из бедной среды или самых низов общества. Они показывают, что подобные семьи становятся странными жертвами бесконечных крестовых походов, напа-

 

59

 

дений и отступлений, а под знаменами милосердия кроются попыт­ки контроля или предложение лечения. Колонизированные, опытанные санкциями колонизаторов, они находятся в амбивалентном партнерстве, колеблясь между бунтом и покорностью». (Кирни и другие, 1989). Процесс колонизации мы подробнее рассмотрим при описании парадоксальных техник.

Мы предпочитаем придерживаться категории гость-жалобщик-клиент, описанных в предыдущей главе, нежели широко понимаемо­го понятия нейтральности. Мы считаем, что, постоянно держа в по­ле внимания вопрос: «Кто является клиентом и что ему нужно?», можно избежать некоторых союзов, излишнего энтузиазма или до­гматизма о том, какими должны быть другие люди и, что важнее форсирования собственных убеждений. В ситуации, когда человек имеет мотивации к переменам некоторых аспектов своей жизни, мы с радостью принимаемся рукоплескать в ответ на любую по­пытку иного нежели обычно поведения.

В частной практике нам редко приходится выступать в роли общественного контролера. Наверняка однако, если бы нам при­шлось взять на себя эту роль, мы бы уже не действовали как те­рапевты (даже если бы это были люди, требующие терапии, и это были бы проблемы жизненно важные, например, относительно ре­бенка или матери, или человека, которого можно уберечь от опре­деленного поступка, о котором ему пришлось бы позже жалеть). Мы должны весьма тщательно разделять эти два вопроса. Если мы действуем во имя общественного контроля, в этом случае терапевт или власть, которую он представляет, являются клиентами. Наш опыт показывает, что люди меняются только с помощью такого пу­ти, который они сами выберут, когда выступают в роли клиента. Если нам приходится взять на себя роль клиента, особенно когда в нашем распоряжении имеются определенные санкции, в этом слу­чае мы стремимся выработать послушность (в определенных слу­чаях это может быть единственное верное поведение, мы однако не должны путать его с терапией). Это не означает, что нельзя испол­нять роль общественного контролера весьма терапевтическим об­разом (Викленд и Джордан, 1990).

 

МНЕНИЯ, ЗАДАНИЯ, УГОВОРЫ

Во время краткосрочной терапии мы часто просим людей по­экспериментировать с новыми вариантами поведения, или играть новыми способами, воспринимать свою ситуацию, что часто озна­чает для них радикальный отход от своих привычек в поведении и законов, давно признанных очевидными, представляющих здравый смысл. Сила основ, убеждений, ценностей будет составлять важ­ный фактор готовности попробовать нечто иное. Рокич разработал трехуровневую качель убеждений, начиная с самых простых глу-

 

60

 

боко укоренившихся (уровень 1), через убеждения, связанные с авторитетами, к которым мы прислушиваемся и уважаем (уровень 2), и до периферийных (уровень 3). Чем сильнее данное поведение укоренено в уровне 1, с тем большей силой и интенсивностью оно удерживается, и тем труднее на него повлиять (1968). Эту главу мы намереваемся посвятить представлению взглядов, происходящих из изучения искусства убеждения, которое мы считаем важным в работе терапевта.

Абсолютно верно то, что люди с большим желанием сотрудничают и пытаются проводить в жизнь новые типы поведения, если их оценили, когда их убеждения, чувства понимаются и уважаются. А люди, которые «чувствуют себя непонятыми, особенно, когда переживают сильные стрессы, в значительно меньшей степени способны воспринимать уговоры, вне зависимости от того, каким важным кажется содержание беседы. (Нуннали и Бобрен, 1959).

Расстроенной женщине, которую только что бросил муж, группа озабоченных социальных работников советовала немедленно связаться с начальником отдела  общественного страхования. Женщина сидела, всхлипывая в комнате, неспособная предпринять какие-либо действия. И только когда один из работников проявил полное понимание ее состояния, чувства страха, злости, отчаяния и сказал, чтобы она не спешила, женщина почти сразу попросила номер телефона отдела общественного страхования и телефонную книжку, чтобы найти номер адвоката. Поэтому, повторим еще раз, важно, чтобы мы не только слушали клиента, но также давали ему почувствовать, что мы слышим его слова и стараемся понять его историю и его чувства.

Люди легче подчиняются просьбе или мнению, которые соответствуют их чувствам, опыту, желаниям. Одна молодая женщина пришла за помощью, поскольку вгоняла себя в болезнь чрезмерным беспокойством о результатах экзаменов и подготовкой к ним. Перед этим ее пришлось выносить с пробного экзамена, где ее рвало от страха и слабости. Она знала, что вложила достаточно сил, чтобы сдать экзамен «шутя», но не могла расслабиться. Ей посоветовали, каждый день кидать монету. Если выпадет решка, то в этот день учиться было нельзя. Она должна была пойти на пляж или в другое подобное место, но нельзя было брать с собой учебников. Когда выпадал орел, можно было учиться, сколько ей хотелось. Ей удалось уменьшить темп. Она сдала экзамены с лучшими оценками. Этот совет принес результаты потому, что как мы считаем, полностью соответствовал желаниям этой молодой женщины — уменьшить интенсивность обучения. Если бы она желала помощи по вопросу, как справиться со страхом, так, чтобы работать еще больше, этот совет ничем бы ей не помог, несмотря на то, что был лучшим вариантом для нее.

 

61

 

Люди с ригидными, догматическими убеждениями, проявляют тенденцию отбрасывать идеи, не соответствующие взглядам авто­ритетов, составляющих источник их убеждений.

Если мы хотим убедить очень догматичную личность, необходимо помнить, что этот человек необязательно хочет услышать логическое убеждение, подкрепленное фактами или новые идеи. На такого человека можно влиять, приводя в пример личности, являющиеся для него авторитетами и традици­онные ценности. Необходимо постоянно помнить, что у него жесткая система убеждений. (Беттинхаус и Коди, 1987).

Один бывший военный человек признался, что является че­ловеком с крайне традиционными убеждениями, считая, что жен­щины еще не заслужили право голосовать. Он считал,   что жизнь семьи должна опираться на дисциплину, что поведение его жены разрушает его авторитет, в связи с тем, что дети дичают. Было яс­но, что он пришел к терапевту только для того, чтобы доказать же­не, что от врачей нет никакого толка. Его спросили, представляет­ся ли он себе генералом первой мировой войны или, скорее, второй мировой войны. Он попросил объяснить. Ему объяснили, что эта первая личность не многому научилась на опыте четырех лет вой­ны, ее не интересовала мораль и дух армии, спасение человеческих жизней. Под конец войны он вел себя также неэффективно, как в ее начале. Однако второй персонаж учился быстро, уделяя много времени настроениям среди солдат и возможностям ограничения потерь людей, адаптируясь к новым меняющимся условиям. Подумав, клиент кивнул головой: «Думаю, что я стал похож на первого генерала».

Конечно, если бы этому человеку просто указали на ошибку в мышлении, он не пожелал бы измениться. Когда же ему описали два различных стиля управления армией, это дало ему возмож­ность изучить в рамках присущих ему конструктов, возможность приблизиться к руководящему стилю генерала второй мировой вой­ны.

Миллер замечает: «С точки зрения прагматизма речь, имею­щая целью формирование и объяснение реакций, может быть более успешна, чем коммуникация, ориентированная на проходящие об­разцы поведения». (1980).

К терапевту пришла супружеская пара, прося помощи не допустить брака их 26-летнего сына с разведенной женщи­ной. Муж был сторонником традиционных христианских ценностей и был вне себя от поведения сына. Терапевт признал, что Бог дал им тяжелую задачу, напомнив историю блудно­го сына. Подчеркнув, что в этой истории отец был, по-видимо­му, весьма сильной веры, позволяя сыну распустить все, что он унаследовал, учась на собственных ошибках, а в конце

 

62

 

принял его назад, прощая. Не было сделано никаких попыток связать смысл сказанного с попыткой изменения поведения. Однако наследующей сессии оказалось, что глубоко взволнованный этой библейской историей, отец заново перечитал ее и после этого взял жену и пошел на встречу с этой разведенной женщиной, после чего оба признали в ней хорошую женщину. (Кейд, 1980).

 

В описанном выше случае, благодаря истории из Библии, мужчина спонтанно открыл для себя новую позицию, которая, в согласии с его убеждениями, была глубоко укоренена в системе его ценностей. Если просто пытаться убедить его изменить позицию, ясно показывая мораль, которую ему необходимо извлечь из этой истории, то вероятнее всего он еще крепче ухватился бы за старую позицию.

Аргументы, к которым люди пришли самостоятельно, имеют намного более сильное значение, чем те, которые подсунуты другими. Кажется, что чем больше самостоятельно разработанных аргументов на тему некой позиции, тем больше правдоподобность ее
длительного существования. Люди также лучше помнят свои мысли и аргументы, независимо были ли они за или против, их первоначальным взглядам. Перлофф и Брок пишут:

«...личности являются активными участниками процесса убеждения, пытаясь связать элементы разговора с имеющейся информацией. Делая так, они могут включать сюда идеи не находящиеся в самом содержании убеждения. Эти самостоятельные акты познания могут служить подтверждением позиции, за которую ратует убеждение или которую разрушает. Если коммуникация вызывает подтверждающие реакции, позиции изменяются в направлении к предпочтительному источнику коммуникации. Если коммуникация вызывает негативные реакции, изменение позиций в желаемом направлении будут тормозиться» (1980).

Вывод из этого, как утверждают Перлофф и Брок, таков, что «когда человек уже начал процесс изменения убеждений на данную тему, то изменение будет более длительное, если слушатели сами обдумают данную информацию, чем если бы говорящий привел свои аргументы» (1980).

Аутоконфронтации дают лучший эффект в случае людей, ценности которых уже вначале соответствовали ценностям, содержащимся имплицитно или эксплицитно в убеждающей речи (Грубе, 1977). Если ценности клиента не соответствуют убеждению, конфронтация значительно менее эффективна. Собственно, в ситуации, когда убеждение вызывает неприятные, нежелаемые реакции, процесс изменения позиции и поведения блокируются, и наступает фор-

 

63

 

мирование аргументов против (которые могут быть выражены от­крыто или нет).

Мужчина, моряк на пенсии, определяемый, профессионалами из разных сфер как суровая личность с викторианскими взглядами на дисциплину, абсолютно ригидный, без мотиваций, свою 14-летнюю дочь считал непослушной, бестолковой, отбивающейся от рук. Специалисты, однако, определили его дочь, как вполне нор­мальную, хотя и выступающую против его жесткости в поведении. Усилия матери удержать мир дома и попытки защищать дочь вели лишь к ухудшению ситуации. Существовало опасение, что может дойти до актов насилия. Былопризнано, что отец не в состоянии понять, что ядро проблемы составляет именно его поведение. самон определил психиатров и общественную помощь, как более чем бесполезные.

Появившись у краткосрочного терапевта, он сразу дал понять, что все его сотрудничество ограничится присутствием на сессиях. Терапевт начал говорить о том, как тяжело воспитывать детей в наше время. Многие традиционные ценности утеряны. Родители имеют право определить, как должны вести себя дети дома, а молодежи необходим опыт родителей, даже если им кажется, что он старомоден. Терапевт жаловался на утрату многих старых принци­пов и ценностей, утрату самодисциплины, уважения к себе, обяза­тельных в старое время. «Однако, — добавил он, — хорошие роди­тели наверняка станут более гибкими и смогут многого добиться путем переговоров, по мере того, как будут расти их дети». Такая неожиданная акцептация взглядов привела к тому, что отец девоч­ки начал одобрительно кивать головой в знак согласия, включая реакцию и на последнее предложение о гибкости. Он задумался и через некоторое время, нагнувшись, сказал: «Я думаю, может быть я тоже старомоден. Может, я слишком суров к ней, может, в этом проблема».

Терапевт, осторожно комментируя это, сказал, что в настоя­щее время много родителей, которые, кажется, не замечают, как ве­дут себя их дети. А детям приходится учиться хорошему поведению посредством плохого. Отец снова кивнул головой и пару минут спус­тя с большим ударением подтвердил, что, вероятно, он был не прав.

«Ей же, в конце концов, всего 14 лет, она неплохая девочка. Времена изменились, и, боюсь, мне придется к ним приспособиться».

Чем сильнее терапевт рекомендовал проявлять осторожность, тем более мужчина желал изменить самого себя. Он согласился на следующую встречу, а ее результатом стало неожиданное улучше­ние отношений с дочкой.

Вначале он наверняка ожидал от терапевта позиции понима­ния по отношению к дочке, по отношению к себе очередное выявле­ние ошибок в воспитании. У него наверняка были хорошо отрабо-

 

64

 

танные аргументы. Он часто сталкивался с попытками, иногда мягкими, а иногда более решительными, убедить его принять позицию, несопоставимую с его жизненными принципами.

Когда его убеждения признали, не потребовав их защищать, он быстро согласился на экспансию позиции, принимающей взгляд, что хорошие родители должны быть более гибкими, когда их дети подрастают.

Осторожность терапевта, отказ от обвинений в сторону отца, подталкивала его сформулировать собственные аргументы в защиту большей гибкости и терпимости, аргументы, которых он никогда бы не принял от других. Когда же он начал изменять свою позицию, ему стало легче принимать советы не только от терапевта, но также от жены и дочки. Он очень хотел чувствовать себя хорошим отцом, и чтобы это смогли оценить другие.

Как пишет Миллер, «успех в формировании реакции личности, которой адресовано убеждение, зависит от связи этих реакций с существующими ценностями» (1980).

Повторение убеждения, могло на короткое время привести к принятию и сотрудничеству. Они, однако, могут обратиться вспять в случае дальнейших повторов убеждения. (Качиоппо и Петти,1979). Исследования показывают, также, что слишком частое позитивное подкрепление позиций и поведения может иметь негативное последствие и тормозить влияние убеждающей коммуникации.(Мак Гвайр, 1964).

Вот пример: школьная учительница, участвовавшая в семинаре о поведенческой терапии, поняла, что слишком сильно реагировала на непослушное поведение мальчика в своем классе и таким образом могла укрепить его плохое поведение и образ себя, как
«несносного» ребенка. Она решила чаще его поддерживать и, насколько это возможно, не реагировать на его провокационное поведение. Неожиданное улучшение поведения мальчика приятно ее удивило. Эта перемена однако, оказалась недолгой. Учительница обратилась с просьбой о консультации этого случая и ей посоветовали и далее стараться не провоцироваться, но ограничить свои действия в его поощрении. Поведение ученика опятьизменилось, но на этот раз на длительное время.

Человек, принимающий убеждение, содержащее рекомендацию небольшого изменения, готовится к принятию больших изменений. Это известное явление.

Исследования также показали, что в большинстве случаев люди, которых просили произвести некое большое действие, даже абсурдное настолько, чтобы сразу вызвать отказ, часто после этого принимают меньшие просьбы, которые кажутся им более осмысленными. Без первой просьбы, вторая была бы отброшена. Возможно, уступают тому, кто вроде тоже уступает. Например, женщи-

 

65

 

на с сильным страхом открытого пространства, напуганная предложением терапевта пройтись вместе через город к торговому цент­ру, с облегчением принимает альтернативное предложение выйти выпить кофе в кафе поблизости. Это был ее первый выход из до­ма за многие месяцы.

Иногда полезно пользоваться четко обоснованным мнением воздержаться от выполнения некого задания.

Обычно на этом этапе я предлагаю (здесь следует четко обос­нованное мнение), однако в данной ситуации я хочу, чтобы вы не пережили очередное фиаско.

Можно также создать иллюзию выбора одного из двух пред­ложений, из которых каждое в отдельности, вероятно, было бы встречено отказом. Мы создаем ситуацию, где отказ от одного из них требует принятия другого. В случае женщины, о которой мы говорили, с агарофобией, можно было бы сформулировать следую­щий вопрос:

«Не хотели бы вы пройтись со мной к торговому центру и по­делиться своими ощущениями, или начать с короткой про­гулки в кафе за углом?»

Превосходный анализ такого типа случаев дает работа Милтона Эриксона (Росси, 1980).

Важным элементом является также способ, каким люди реа­гируют на задания или пожелания. Реализуют ли они их, модифи­цируют, восстают против них, игнорируют или забывают?

Терапевт должен брать во внимание обратную информацию этого типа, чтобы запланировать следующий шаг. Если, например, клиент реализует совет, дальнейшие рекомендации противопоказа­ны. Если игнорирует или забывает — терапевт должен точно проанализировать свою позицию. Возможно, он ошибочно оценил об­ласть изменений? Возможно, терапевт более мотивирован к опреде­ленной перемене, нежели клиент. Может у клиента или семьи есть лучшая идея, более им подходящая? Мы считаем, что если не уда­ется произвести или выполнить определенное задание или привести к принятию мнения, это результат непонимания или неверного рас­чета со стороны терапевта, а не сопротивления и нежелания кли­ента.

66

 

7. Меньше того, что обычно

 

...Если мы изменим некий аспект системы первым эффектом будет ряд других изменений, которых

мы не ожидали...

Вадингтон,  1977

 

В реальной жизни, хотя некоторые проблемы могут существовать на стабильном уровне долгое время, большинство трудностей обостряется и усугубляется, если их не решать или применить неверное решение, особенно, если эти неверные решения используются с большим натиском.

Вацлавик и другие,  1974

 

Во-первых, существует только одно, разрешенное, имеющее смысл и логичное решение, а если оно не принесло еще результатов, примени его с большей силой. Во-вторых, ни под каким видом не сомневайся в принципе, что существует лишь одно решение, совершенствовать можно лишь способ его осуществления.

Вацлавик, 1983

 

Центр Краткосрочной Терапии в Пало Альто разработал одну из важнейших в краткосрочной терапии концепций, согласно которой, в определенных условиях проблемы появляются и удерживаются способом, которым определенные жизненные трудности, часто вполне естественные, воспринимаются и трактуются (Вацлавик и другие, 1974; Викленд и другие, 1974). Мы пользуемся различными решениями, пользуясь логикой, традицией или «здравым смыслом», которые неэффективны, или даже обостряют ситуацию. И мы стараемся с помощью тех же самых решений справиться с трудностями, которые только прогрессируют, и в связи с чем с новой силой беремся за те же решения. Возникает замкнутый круг, а неверные решения лишь поддерживают существующие проблемы, замыкая их в самоподдерживающуюся последовательность, которая начинает восприниматься в виде проблемы. Викленд и другие комментируют:

«Считается, что когда трудности начинают восприниматься как «проблема», длительность этой проблемы и ее эскалация является результатом замкнутого круга, чаще всего сконцентрированного вокруг тех же самых способов поведения, которые по замыслу должны были решать проблему» (1974).

 

67

 

Подобная ситуация может произойти в терапии, когда один и тот же, постоянно используемый подход ведет к усилению пробле­мы и т. д. Терапевт иногда способен чересчур привязаться к опреде­ленному диагнозу или подходу, особенно, если он эмоционально привязался к образу того, как выглядит ситуация или как она должна выглядеть. Диагноз в этом случае может подвергнуться такой ратификации, что даже когда терапия не приносит никаких перемен, сам подход все еще форсируется. Большинство терапев­тов, когда терапия оказывается в мертвой точке, ведут себя в соответствии с тем, чему их учили, то есть еще более тщательно присматриваются к клиенту и его семье. Наш подход утверждает, что совершенно противоположная позиция одинаково, важна, если даже не важнее. Когда наступает цейтнот, терапевту необходимо при­смотреться к своим объяснительным категориям и своему подходу, который может быть верным, но не работать в данном случае и та­ким образом стать частью проблемы.

Естественно, нелегко убедить людей отбросить старые способы и воспользоваться чем-то совершенно новым. Не только потому, что старые решения подсовывает им разум, логика, традиция или здравый смысл, но также и потому, что они связаны с сильными эмоциями, вызванными проблемой. Есть и такие решения, которые соответствовали другому времени и другим обстоятельствам («так поступали мои родители со мной и ничего плохого не случилось»). Чем сильнее мы вовлекаемся интеллектуально и эмоционально в определенную позицию, тем труднее ее отбросить. Наш опыт, одна­ко, утверждает, что если люди чувствуют, что их слушают внима­тельно, уважая их взгляды это склоняет их, правда зачастую с осторожностью, к попытке отказаться от действий, не приносящих им пользы. Час­то они сами признаются, что в худшем случае лишь сэкономили время и силы, и сам этот факт может стать началом чего-то нового (что действительно часто имеет место, становясь хорошим реше­нием). Кто, в конце концов, может знать, чем будет заполнена воз­никшая пустота?

Одна женщина просила терапевта помочь склонить своего му­жа бросить пить. Он был юристом, и его практика начинала поти­хоньку разваливаться, поскольку после обеда он постоянно бывал пьян. Жена постоянно обращала его внимание на количество, ко­торое он употребляет, на опасность вождения автомобиля в подоб­ном состоянии, что страдает его практика и т. п. Каждый день она многократно звонила ему, проверяя его состояние. После обеда и вечерами принимала вместо него звонки, чтобы скрыть от коллег и клиентов его состояние. Домой он обычно возвращался поздно и впадал в ярость от любого напоминания о времени или о том, сколь-

 

68

 

он выпил. Жена перестала принимать приглашения от друзей, стыдясь его поведения. Ей надоело извиняться за поведение мужа.

Эту женщину спросили, имело ли влияние на ее мужа, какое-нибудь из этих типов поведения. Оказалось, что нет, а ситуация лишь ухудшилась.

Далее ей дали брошюру, которую Браян часто предлагает клиентам, чтобы они сами могли решить, какие из их действий не принесли плодов, несмотря на то, что были верными.

 

ПОДХОДЫ,  КОТОРЫЕ ОБЫЧНО БЕСПЛОДНЫ

Ниже перечисленные действия, хотя иногда и могут быть успешными, когда становятся повторяющейся схемой, не только не приносят успехов, но часто ухудшают обстановку.

Эти действия или позиции завершаются поражением не потому, что неверно используются или происходят от плохих намерений. От них нет толка поскольку они не приносят пользы даже если вы из последних сил старались поступать в соответствии со своей логикой. Благодаря тому самому принципу, по которому уроненный мяч всегда падает вниз, а не вверх, природа человека не хочети не может сотрудничать вследствие следующих действий:

А. Спонтанная речь

—  высказывания (особенно, когда говорится «для твоей же собственной пользы»)

—  советы

—  ворчание

—  колкости

—  пожелания типа «почему бы тебе просто не попробовать»

—  уговоры, просьбы, призывы, попытки обосновать свою позицию

—  призывы к логике и здравому смыслу

—  брошюры, вырезки из газет,  стратегически разложенные, или читаемые вслух

—  молчаливые, полные страдания взгляды: «смотри какой (какая) я терпеливый (терпеливая)», или версия более   насыщенная злостью (и это часто самые «красноречивые» высказывания)

—  постоянно повторяющиеся и болезненные наказания также неприносят результатов, или даже вызывают ухудшение.

 

Б. Выступление с позиции высших моральных ценностей,
действия с чувством превосходства, «железной» логики (обычно это мужская позиция)  или морального оскорбления, например:

«Если бы ты действительно меня любил...»
«Ты наверняка знал, что если...»
«Почему ты не можешь понять, что...»
«Каждый, у кого есть хоть немного ума...»

 

69

 

«После того, что я для тебя сделала...»

«Посмотри, какая я больная (угнетенная) и т.п., из-за этого...»

«Ятебя люблю и перестану злиться/молчать и т. п., если ты сделаешь то, что я прошу...»

«Люблю тебя за то, что ты делаешь то, что я хочу, и буду те­бя любить так долго, пока ты будешь так поступать».

Собственно каждое из вышеприведенных высказываний имеет в виду, что говорящий обладает правдой о том, как все должно быть и какими должны быть окружающие люди, или лучше знает моральные ценности, которых не достает слушателю.

В. Самопожертвование

  • постоянные действия во имя мира
  • постоянно «говорить шепотом», чтобы не оскорбить других
  • постоянно ставить чужую пользу выше своей
  • постоянно оправдываться
  • беречь других от последствий их поступков
  • делать свою жизнь зависимой от чужих перемен
  • постоянно пытаться удовлетворить кого-либо (всех)

Г. Сделай это сам

Когда один человек, посредством ниже описанных действий и позиций пытается склонить другого к изменению поведения, но требует, чтобы он сделал это сам.

«Ты должен хотеть, чтобы я была довольна...»

«Я хотел бы, чтобы ты была более добра ко мне, но приму это, только если это будет добровольно».

«Мне недостаточно, что ты помогаешь мне мыть посуду, я хо­чу, чтобы ты делал это с удовольствием».

Если мы пытаемся влиять на определенного человека так, чтобы он стал более ответственным, более отзывчивым, более ра­зумным и рассудительным, сексуальным и т.д., то, несмотря на на­ши намерения, мы требуем, чтобы он подчинился нашему пред­ставлению о том, каким он должен быть. Это удается редко, если вообще удается. В лучшем случае мы получим послушную лич­ность, однако чаще это будет растущая неспособность проявить ожидаемые качества, злость, бунт, разрыв контакта, поражение. Похоже на то, что большинство людей не хотят слушаться.

Выводы из выше приведенной брошюры были детально огово­рены с клиенткой. Она признала, что продолжать старые действия бесполезно и готова попробовать нечто новое. Она решила прекра­тить звонить мужу на работу и не принимать звонки вместо него. Она решила также не обращаться к теме спиртного и опасности вождения в пьяном виде и игнорировать атаки злости мужа, не ус­покаивая его. Она приняла решение посетить знакомых и дать му­жу самому бороться с последствиями чрезмерного употребления алкоголя. Она должна была изменить поведение, не предупреждая

 

70

 

об этом (с нашей точки зрения, лучше не оглашать, что вот мы вводим новые правила в наш союз, а просто начать себя вести, как если бы они уже существовали). Клиентка также осознала, что будет так поступать не для того, чтобы дать большую свободу мужу
или чтобы эффективнее им манипулировать, а для того, чтобы иметь, наконец, возможность заняться собой и оставить мужу ответственность за состояние своего здоровья. Она знала, что ей будет нелегко разрушить старые навыки сверхответственности. На следующей сессии она рассказала, что муж начал совершенно добровольно возвращаться домой раньше. Он стал к ней добрее и сам звонил домой, предупреждая, что задержится. После очередного приступа ярости, муж впервые извинился перед ней. Тенденция впадать в бешенство решительно стала уменьшаться. Через несколько недель он признался ей, что, вероятно, много пьет и это плохо влияет на его практику. Клиентке успешно удалось избежать искушения перевести разговор на моральные ценности (к примеру «Именно это я и стараюсь тебе сказать»). Она, сказала: «Я вижу, тебя это беспокоит, ты наверняка найдешь способ справиться с этим. Если хочешь, чтобы, я тебе в чем-либо помогла, скажи».

Она поняла, что если бы она предложила чрезмерную помощь, предлагая ему посетить терапевта, муж, вероятно, стал бы сопротивляться ей, а не своей проблеме с алкоголем. Однако, некоторое время спустя, он сам нашел себе подходящего терапевта.

Конечно, названные в брошюре действия мы все используем в терапии и личной жизни. Мы постоянно ловим себя на том, что создаем для наших клиентов и их семей непробиваемые логические доводы о бесполезности логических доводов и нравоучений. Трудно избежать этого, а в некоторых случаях (например, там, где мы принимаем на себя ответственность, особенно сталкиваясь с насилием в семье, или сексуальным злоупотреблением, связанным с детьми) это просто невозможно.

Однако мы считаем, что наши действия обычно безуспешны.

Если мы воспримем проблему, как результат использования неадекватных решений, важным вопросом становится вина и ответственность. В описанном выше случае, терапевт занял возможно более далекую позицию от того, чтобы пытаться объяснить клиентке, что ее безуспешные требования стали поводом алкоголизма мужа. Нужно всегда быть очень осторожным, чтобы избежать подобного рода намеков (необходимо помнить, что информация, которую мы хотим передать, не всегда совпадает с той, которую клиент принимает).

Существует взгляд, что интеракционное выяснение проблемы основывается на том, что, например, жена, поскольку она является частью отношений, должна разделять ответственность за акт на-

 

71

 

силия мужа относительно ее. Мак Грегор дает следующий коммен­тарий:

Если мы закладываем в работу понятие комплементарности и концентрируемся на психологическом опыте мужчины и женщины, то насилие становится имплицитным вопросом отношений. Обе стороны просят описать, что происходит «между ними и вокруг их», когда дело доходит до насилия; жертва становится частью акта насилия. Концентрируясь на «ворчании» женщины мы рискуем, что имплицитно понизим насилие до уровня нервирующего поведения и уравняем жен­скую провокацию (или ворчание) с насилием мужчины (1990).

Факт, что если бы в определенной ситуации женщина не вор­чала, то муж не ударил бы ее, не означает, по нашему мнению, что она ответственна за это. Мы, однако, считаем, что женщине не­обходимо помочь понять, что ее ворчание - это бесполезный метод, и он не помогает ей в получении того, что она хочет (независимо от того, как важны причины ее гнева) и склонить ее отказаться от подобных действий и испытать новые.

Факт, что благодаря этому ее будут реже бить, для нас будет являться позитивным результатом, хотя без сомнения не решает более широкую проблему, которой является жизнь с мужчиной, склонным к насилию.

Если кто-то из нас рассказал анекдот, рассмешив другого че­ловека, наверняка мы приняли участие в возникновении этого сме­ха, но мы ни в коем случае не несем ответственности за то, имеет ли этот человек чувство юмора или нет.

Ниже мы приводим конкретный пример мотивации к ограни­чению старых типов поведения, как способу решения потенциально серьезных недоразумений между подрастающей девочкой и ее ро­дителями. Этот подход не основывается на принципе, что родители несут ответственность за поведение дочери.

 

СВОБОДА ДЛЯ КОГО?

Мелиссу привели родители по совету школьного учителя. Во время того, как эта симпатичная 14-летняя девушка сидела с по­нурой миной, родители описывали ее поведение в школе и дома в течение прошлого года. Последняя авантюра произошла, когда она не вернулась на ночь домой. Оказалось, это было не в первый раз. Она часто возвращалась очень поздно, бывала в ночных клу­бах, пила и, как подозревали родители, курила марихуану. В те­чение последних месяцев ее оценки в школе сильно ухудшились.

В то время, когда мать, Лиэнн, описывала провокации Мелис­сы, отец, Рон, выглядел растерянно и подавленно. Время от вре-

 

72

 

мени он пытался, заговаривать с Мелиссой, спрашивая ее, что ей надо. Она отвечала: «Хочу свободы». Рон утверждал, что у нее достаточно свободы, а то, что, она хочет, означает право делать абсолютно все, что взбредет ей в голову.

Мелисса: Совсем нет.

Рон: Нет, именно так.

Мелисса: Нет.

Рон: А эти твои подружки полночи таскаются по улицам и делают, что им в голову придет.

Мелисса: Неправда.

Рон: Правда. Я знаю.

Мелисса: Неправда.

Рон: А ты хочешь, чтобы тебе разрешили делать то самое.

Мелисса: Нет.

Рон: Ну так чего ты хочешь?

Мелисса: Хочу больше свободы.

В этот момент Рон признал свое поражение, повернувшись к терапевту, он произнес: «Вот видите: она просто не хочет быть членом нашей семьи».

Мелисса ответила: «Хочу».

Лиэнн рассказывала о том, как тяжело заставить Мелиссу делать уроки, о том, что она перестала помогать дома, что плохо стала относиться к младшим сестрам и, что хуже всего для родителей, не возвращается домой сразу после школы. («Наверное, эту просьбу можно было бы исполнить, правда?»)

С группой друзей она часами таскалась по автобусному вокзалу или по пляжу.

Хуже всего было воспринято последнее ее нарушение, состоящее в том, что она позвонила в 8 часов вечера домой, куда не вернулась из школы, а мать, злясь на нее, сказала: «Или ты возвращаешься в 8 часов 30 минут, или не возвращайся вообще». Мелисса вернулась на следующий день в 12 часов.

Когда мы имеем дело с такого типа симметричной эскалацией, полезно вначале провести короткое семейное интервью, во время которого можно выработать определенный взгляд на то, как сотрудничают друг с другом члены семьи. А  далее разделить стороны и поговорить вначале с подростком, потом с родителями. Обе стороны информируются, что такие сессии носят доверительный характер, и что терапевт не будет передавать никакой информации. Это дает терапевту возможность войти в полную коалицию с двумя сторонами, с целью помочь им как можно более эффективно побороть трудности совместных разговоров. С этого момента общие сессии редки. Родственники, если они не являются непосредственными участниками проблемы, обычно уже не принимают участия в сессиях. Исключение составляет ребенок, создающий проблему.

 

73

 

Таким образом, значительно легче подойти к способам, кото­рыми каждая из сторон безуспешно пытается решить конфликт. Чем сильее родители пытаются контролировать, помогать, сохра­нять, направлять подростка, тем резче проявления его бунта. Чем больше подросток старается получить свободы, избегая претензий родителей, тем более углубляется сомнение и страх родителей.

Мелисса в отсутствии родителей стала немного коммуникативнее. Жаловалась, что родители относятся к ней, как если бы ей бы­ло 11 лет. Мать все время напоминает ей, когда переодеться, ког­да принять душ, напоминает, что необходимо возвращаться домой из школы, вмешивается в обустройство ее комнаты. «Говорят, что хотят мне доверять, но не дают мне возможности доказать, что мне можно доверять».

Когда терапевт спросил ее: «Если бы ты была на моем месте, чтобы ты посоветовала своим родителям?». (Большинство подрост­ков имеют на эту тему отличные и верные идеи), она ответила, что посоветовала бы им больше доверять ей, что она сама сможет сде­лать верный выбор. Она призналась, что если бы они перестали безостановочно вмешиваться в ее жизнь, она была бы склонна к большему сотрудничеству с ними.

Терапевт сказал, что сделает все возможное, однако, обещать ничего не может. Он также добавил, что из-за растущей в округе наркомании и проституции ему будет тяжело убедить родителей перестать ей надоедать. Она согласилась в том, что опасность дей­ствительно реальна, и что когда ей приходится вечером бывать вне дома, то она боится, что будет избита или изнасилована. Одна­ко уверенность, что родители злятся, ожидая ее возвращения, при­давала ей сил и приглушала страх.

Родителей попросили, как можно точнее описать способы, ко­торыми они пытались побороть трудности, создаваемые Мелиссой. Они пользовались большинством способов, доступных родителям и наказывали ее (иногда в присутствии друзей), не выпускали из до­ма, спорили, призывали, угрожали и т. д. Недавно Лиэнн сидела 2 часа у кровати Мелиссы, умоляя ее сказать, чего она хочет и по­чему поступает таким образом. Ни один из этих способов ничего не изменил.

Терапевт сказал, что Мелисса наверняка знает на память ар­гументы родителей и, вероятно, прекрасно знает, что они могут ска­зать ей. Он объяснил, что у подростка есть способность закрывать глаза и уши на всяческие аргументы. Он, однако, признался, что ее поздние возвращения домой вызывают беспокойство, принимая во внимание места, где она бывает и что, конечно, ей придется на­учиться большей ответственности. А пока старые способы себя не оправдывают. «Да, мы это понимаем, — сказал Рон. Но мы не в состоянии так просто разрешить делать ей все, что попало».

 

74

 

Терапевт выразил понимание их трудностей, но добавил, что, несмотря на все их старания изменить дочь, она и так делала то, что хотела. Он спросил, есть ли у них надежда добиться изменения с помощью этих своих методов. Оба  родителя признали, что это мало правдоподобно.

«Так значит, у вас в принципе нет гарантии, чтобы вы ни делали, разве что прикуете ее цепью, она все равно на следующей неделе может не ночевать дома».

Они опять признались, что такой гарантии у них нет. На этом этапе встречи, казалось, что родители понимают, что их беспокойство разделяется терапевтом, и что прошлые действия не принесут успеха, несмотря на их логику.

Им посоветовали на следующей неделе полностью изменить тактику по отношению к дочери. Поскольку до этого все вращалось вокруг нее, терапевт решил, что это нужно прервать. С ней ничего не случится, если неожиданно все изменить, так чтобы она не могла предвидеть их следующий шаг. Таким образом, родители смогут посмотреть, как она поведет себя в ситуации полной ответственности за себя. Они должны были не комментировать время ее возвращения домой, того, где она была, не говорить о том, что ей надо переодеться, убрать в комнате, выучить уроки и т.д.

Они должны были делать это спокойно при полном отсутствии реакции, не посылая полное боли сообщение: «Смотри, как мы тебя игнорируем», что говорило бы о том, что ее поведение все еще остается в центре внимания. Они должны были обходиться с ней, насколько это возможно, тепло и мило. Необходимо помнить, что они должны были игнорировать ее поведение, а не ее. Если бы она пришла домой на рассвете, родители должны были бы спросить, хорошо ли она провела время, предложив чашечку кофе. Терапевт признался, что не может точно знать, как девочка отреагирует, и что с ней может в это время случиться. Он, однако, выразил уверенность, что продолжение старой линии поведения только заострит проблему. Родители полностью с ним согласились.

На следующей неделе терапевт вначале встретился с Мелиссой. Родители девочки доверяли ей гораздо больше, наконец, «с нее слезли». Она сказала, что не было никаких инцидентов за неделю, и она счастлива от того, что родители стали более гибкими в отношении времени ее прихода домой. Она ни разу не опоздала больше, чем на полчаса от установленного времени. (Раньше скандал возникал из-за 10-ти минут). Она сказала, что не старалась изменить свое поведение, просто все происходило намного спокойнее в доме.

Лиэнн назвала изменение поведения Мелиссы «драматичным», определил его «значительным».

 

75

 

«Иногда нам приходилось закусить губу и молчать, особенно, когда она опоздала в первый раз».

Терапевт поздравил их, ведь, если произошли такие перемены, им пришлось сильно поработать. («Я знал, что задание не будет легким»).

Рои выразил обеспокоенность, будут ли эти перемены длитель­ными. Их предупредили, что подростки всегда найдут способ впу­тать родителей в неразрешимые проблемы, а себя чувствовать жерт­вой недоразумения. Был сделал акцент на сотрудничество, чтобы избежать такого рода ловушек. («Пришло время, для разнообра­зия, немного заняться собой»).

Другие также заметили изменения в Мелиссе, то, что она ста­ла выглядеть более довольной и менее агрессивной.

Следующая встреча должна была произойти через 3 недели, но была отменена из-за плохого самочувствия Лиэнн.

Поскольку в остальном все шло хорошо, они должны были свя­заться с терапевтом только в случае необходимости.

Через два года проверочный звонок подтвердил, что хотя мно­го чего произошло, что Лиэнн назвала «типичными выбрыками подростков», ситуация оставалась хорошей, а старые трудности не вернулись.

«Сейчас мы научились, когда нужно стоять на своем, а когда избегать бесплодной борьбы за то, над чем мы и так не име­ем контроля, и за что Мелисса сама должна нести ответственность. Когда мы перестали так сильно о ней заботиться и ссориться из-за нее, отношения между нами существенно улучшились».

 

76

 

8. Исключения, решения и  ориентация на будущее

 

«Память не охватывает сознания, а лишь сказочку о себе, в которую мы верим. Ееможно изменить. Мы постоянно делаем это. Замечая то, что делаем, мы создаем подходящую сказочку и верим в нее, думая, что понимаем самих себя».

Орсон Скотт  Кард, 1987

 

«Переоценка прошлых поступков и удивление, сопутствующее актуальным поступкам, дают человеку неопределенное будущее».

Штраусс, 1977

 

«В последние годы на почве психотерапии появилась новая философия оценки человеческих проблем. Она основана на открытости и сотрудничестве относительно того, что позитивно — силе, прогрессу, конструктивным решениям. Использование этой философии не ограничивается психотерапией, она используется во всех областях, связанных с оказанием помощи».

 

Терапевты краткосрочной ориентации исходят из принципа, что люди всегда имеют такие области собственной компетенции, к которым можно обратиться, чтобы преодолеть проблемы.

Считается, что даже в области, актуально определяемой как проблемная, существуют периоды меньшего напряжения. Однако, часто не принимаются во внимание различия в способностях справляться с проблемами, забывать о них, в обличии поражения, беспомощности, неспособности поверить, что проблему вообще можно решить, модифицировать или хотя бы немного уменьшить.

В данной главе мы рассмотрим некоторые из направлений и техник, объединенных общим названием «сфокусированных на решении» (де Шазе, 1985, 1988, 1991; де Шазе и другие, 1986; Фурман и Ахола, 1992; Вальтер и Пеллер, 1992) или «ориентированных на
решение» (О'Хэнлон и Вайнер-Девис, 1989).

Мы считаем, что одним из наиболее интересных течений краткосрочной терапии последней декады являются работы Стива де Шазе и его группы Центра Краткосрочной Семейной Терапии в Милуоки. В то время как большинство теоретиков работало над

 

77

 

созданием фундаментальных теоретических основ, часто базирующихся на работах различных антропологов, физиков и биологов, де Шазе и его группа работали над ясным и точным описанием и определением существа эффективной терапии.

В 1984 году де Шазе и Молнар описали четыре типа вмеша­тельств систематически используемых ими в терапии. Они также ввели, теперь повсеместно используемое, так называемое задание первой сессии, которое дается клиенту, семье, парам вне зависи­мости от проблемы с которой они пришли.

«Я хочу, чтобы вы до следующей нашей встречи определили, что в вашей жизни (браке, семье), есть такое хорошее, что вы хотели бы оставить». (1984).

Они пришли к выводу, что в большинстве случаев само выпол­нение этого задания вызывает много важных конкретных измене­ний.

«Поразительно часто (в пятидесяти из пятидесяти шести ис­следований) клиенты замечали позитивные детали, которые хотели оставить, а многие (сорок пять из пятидесяти) приня­ли их за нечто новое. Таким образом, задания направляют на поиски решения; происходят конкретные заметные изме­нения». (Де Шазе и другие, 1986).

Успешность интервенции этой формулы изучала группа Адамса; они пришли к выводу, что задание первой сессии «создает в на­чальной стадии терапии эффективное вмешательство, облегчающее сотрудничество семьи, придавая выразительность целям терапии и инициируя конструктивные изменения» (1991).

Несмотря на то, что эти исследователи декларируют то, что их исследования не имели целью оценку общей эффективности мо­дели «концентрации на решении», они выражают однако опреде­ленные сомнения в задании первой сессии в роли сильно укрепля­ющего ожидания семьи относительно эффекта терапии.

В работе «ключи к решению в краткосрочной терапии» де Ша­зе (1985) представляет концепцию, по которой решения не обяза­тельно должны непосредственно объединяться с источником проб­лемы. Выработан целый ряд формул вмешательства, с помощью которых можно начать процесс поиска решений. Автор даже уве­ряет, что это можно сделать, даже не слишком много зная о самой природе проблемы, которая решается. Он использует аналогию с отмычкой. С ее помощью можно открыть бесконечное множество дверей, без необходимости искать единственный ключ к данному замку.

Вайнер-Девис (и другие) показывают, до какой степени зна­чительные изменения достаточно часто появляются еще перед пер­вой встречей с терапевтом. Были поставлены следующие вопросы:

«Часто в период между решением пойти ли на терапию пер-

 

78

 

вой сессии, люди начинают по иному смотреть на свои проблемы. Не заметили ли вы нечто подобное в своей ситуации?» (1987).

Молнар и де Шазе обработали целый список формул начальных вмешательств, применяемых как дополнение к «заданию первой сессии»:

1.  Он просит клиента, чтобы тот постарался увеличить количество удовлетворяющих его типов поведения, отличного от проблемного.

2.  Клиент получает задание: «Обратите внимание на то, что вы делаете, когда вам удается справиться с искушением или импульсом к (демонстрация симптома или поведения, связанного с симптомом)».

3.  Клиент пытается предвидеть, сколько раз в период между сессиями поведет себя иначе, чем раньше по отношению к своим проблемам.

4.  Клиент получает задание: «Я бы хотел, чтобы до следующей встречи вы сделали что-нибудь другое, нежели обычно и позже мне рассказали, что в связи с этим изменилось».

5.  Клиент получает определенное задание (например, записывать определенные события, связанные с периодами в которых проблемное поведение уменьшается или исчезает).

6.  Терапевт говорит: «Ситуация слишком сложна, неуловима и
т. п. К следующей сессии постарайтесь  найти причины того, почему ситуация не стала хуже, чем раньше». (Молнар и де Шазе, 1987).

Общим элементом всех вмешательств является концентрация на том, что эффективно или начинает становиться таким, а не на изучении, выяснении и упорядочивании области патологии.

В следующей своей книге: «Ключи: нахождение решений в краткосрочной терапии» де Шазе рассматривает основные принципы подхода, сфокусированного на решении, показывая значение исключений, а также представляет технику «чудесного вопроса», где заинтересованных просят описать конкретные различия, которые смог бы увидеть клиент и другие люди, если бы проблема вдруг чудесным образом исчезла (1988).

 

ИСКЛЮЧЕНИЯ

Принципиальное значение терапии сфокусированной на решении имеет принцип, что всегда существуют поведение, мысль, чувства, интеракции, связанные с проблемой, отличающиеся от того, что пациент обычно представляет.

Случаются ситуации, в которых трудный подросток бывает подушным, депрессивный человек чувствует себя не таким угнетен-

 

79

 

ным, как обычно, а скромный человек в состоянии войти в контакт и т. п. Такого типа исключения связаны обычно с изменением в поведении, мышлении, чувствах и интеракциях, происходящих в то же самое время. Де Шазе комментирует:

«Эти проблемы являются самоподкрепляющимися единица­ми и принимаются как нечто, что происходит всегда, поэтому ситуации, в которых они не проявляются,    воспринимаются клиентом, как не важные или он их просто не замечает и не анализирует. Собственно ничто так сильно не скрыто, но да­же если клиент замечает эти исключения, то он не воспри­нимает их как нечто принципиально отличное».   (1991).

Вот случай человека, который, как он сам признал, был чрез­мерно заботлив по отношению к своему 21-летнему сыну. Многократно в течение дня он звонил ему, чтобы убедиться все ли в порядке. Он решил выехать с женой в 2-недельный отпуск, не оставляя ни адреса, ни номера телефона никому из трех его уже взрослых де­тей. Он решил, убежденный терапевтом, весь этот период воздер­живаться от звонков домой, хотя и понимал, что это будет трудно осуществить. Через три недели, во время очередной сессии, он при­знался, что эта попытка провалилась. На седьмой день отпуска он позвонил домой «проверить все ли в порядке». Он разговаривал со своим сыном, который к его удивлению, объяснил, что вполне справляется  (что впоследствии оказалось правдой) и что отец зря проверяет его. Мужчина был весьма расстроен своим «поражени­ем».

Терапевт спросил его: «Как вы оцениваете те 13 дней, когда вы не звонили ему? Наверняка это было очень трудно, однако по­лучилось». Когда он подумал об этом, что-то в его поведении на­чало изменяться. Наконец он признался: «Тяжело у меня получа­ется замечать и признавать собственные успехи. Я редко это делаю, А этот отпуск был, конечно, достижением».

Этот подход помогает клиентам заметить и оценить то, что они делают и что можно назвать успехом на пути поиска решения проб­лемы. Конечно, чтобы склонить клиента признаться в успехе, необ­ходимо убедить его, что психотерапевт полностью понимает и ува­жает опыт поражения, злости, подавленности и т. п.

До какой степени распознавание исключений будет служить источником дальнейших перемен непосредственно зависит от пере­мен, которые получают эти исключения для клиента и его семьи. Часто легко представить исключения так, чтобы у клиента сложи­лось чувство, что их защищают, или что возникли сомнения в важности их проблем и страданий. В связи с этим важно, чтобы тера­певт не уделял много внимания признанию клиентом/семьей неко­го конкретного случая, и не вдавался в дискуссию о его значении. Как это выразил Джон Викленд (личная беседа), «никогда не

 

80

 

спорь с клиентом». Часто лучше сохранить позицию удивленного скептика, чем воинственного гордеца.

«Мы все еще продолжаем удивляться, как вам удалось избежать злости, этой ловушки, в которую вы обычно попадаете? Веротяно это было необычайно трудно? Большинство людей потеряло бы контроль над собой в течение нескольких секунд».

«Да, я знаю, это может показаться мелочью, но ваша дочь это огромное испытание даже для святого. У вас нет нимба, поэтому вы вероятно не святая. Но как вам вчера удалось удержаться, чтобы ее не шлепнуть?»

«Из того, что вы мне говорили, думаю, что я на вашем месте был бы угнетен. Как вам удалось избежать этого?»

Часто очень помогает вопрос типа: «Как вам это удалось?» Такие вопросы не только подчеркивают успех, но также помогают найти смысл, который можно связать с более эффективным функционированием.

«У меня получилось, поскольку я знала, что муж в это время меня поддерживает».

Как мы уже отметили в 14 главе, клиенты чувствуют огромную поддержку со стороны терапевта, если их трудности признается утверждениями вроде: «Из того, что вы говорите о своей ситуации, видно, что вам нелегко. Я удивлен, что, несмотря на это у вас все так хорошо удается».

Миллер комментирует: «Спрашивая клиента, как ему удалось не допустить ухудшения ситуации, терапевт и клиент получают возможность заново рассмотреть ситуацию, воспринимаемую как поражение, в категориях конструктивных решений, которые были обойдены вниманием». (Миллер, 1992).

В то время, как клиент рассказывает о том, как он видит свои проблемы, терапевт может весьма позитивно повлиять на процесс реконструкции негативных взглядов, не спеша, полностью понять речь клиента.

Клиент: Я знаю, у меня есть проблемы. Я чересчур впечатлителен. Обычно я очень холоден. С трудом нахожу новых друзей.
Терапевт: Из чего вы заключаете, что вы холодны?
Клиент: Ну, так мне кажется, я знаю об этом.

Терапевт: Вы говорили, что беспокоитесь о жене? Это не прозвучало холодно. Это не

сходится.

Клиент: Ну да — как я могу быть холоден и впечатлителен одновременно...

Терапевт: Вот именно.

Де Шазе пишет:

...терапевт может продемонстрировать творческое непонимание, так, чтобы клиенту пришлось выбрать лучшее, более

 

81

 

подходящее значение слов. Таким образом, творческое непо­нимание, позволяет терапевту и его клиенту создать общую реальность, более полезную для клиента (1991).

 В своей последней книге «Делая различие в работе» де Шазе приводит отличную иллюстрацию, используя случай Инсу Ким Берг  (1991). К ней обратилась женщина, определившая себя нимфоманкой. Она не могла уснуть, если в течение дня ни разу не практиковала секс с мужем. Она совершенно не могла понять важ­ность исключений и не могла принять возможности научиться воз­держиваться от своих желаний в виде позитивного решения. Для нее это означало, что брак был неудачным. Муж, который посте­пенно начинал чувствовать себя больше жеребцом, нежели любов­ником дал следующую интерпретацию:

Муж: Для   меня, во-первых, это проблема бессонницы.

Терапевт: Интересно. Может, мы рассматриваем эту проблему не с той стороны?

Жена: Можно ли лечить бессонницу?

Терапевт: Не знаю. До сей поры, мы считали это сексуальным расстройством. Но похоже на то, что это расстройство сна (1991).

Когда проблема была описана как бессонница, связанные с ней трудности были быстро решены. Вопрос нимфомании больше не поднимался. Пациентка признала, что проблемы, как с сексом, так и со сном пропали и все «вернулось в норму».

Успех терапии, в данном случае, конечно, зависел от того, на­сколько новое альтернативное определение имело смысл для паци­ентки. При описываемом подходе вопрос: какова была «настоящая» природа проблемы не имеет смысла.

В процессе переговоров о том, чего должна касаться терапия, любопытство и сомнение терапевта привели бы к потенциально хло­потливой проблеме нимфомании (женщина считала, что проблема имела свои корни в детстве и что ей понадобится глубокая тера­пия), а далее к переформулированию ее в более легкую проблему бессонницы. Каждая из этих накладывающихся друг на друга проблем имела достаточно эмоциональный и поведенческий компо­нент, чтобы стать областью отдельного вмешательства (а о его правомочности решает пациент, а не терапевт).

 

ВОЛШЕБНЫЙ ВОПРОС

Волшебный вопрос является неоценимым методом, помогающим клиентам перенести центр внимания с проблемы на потенциальную возможность ее решения.

«Предположим, что однажды ночью случилось чудо и проблема, мучившая вас, исчезла. По каким признакам вы бы уз­нали это? Что бы изменилось? Что бы заметила ваша супруга?» (деШазе, 1991).

 

82

 

Как продолжает далее де Шазе, «клиенты часто могут ответить на этот волшебный вопрос очень точно и конкретно». Таким образом, можно быстро установить, как будет решен вопрос, тем самым избежав сомнений клиента, связанных с этим. Эту идею он приписывает Милтону Эриксону, который использовал гипнотическую технику псевдоориентации во времени.

«Эти концепции и используются для того, чтобы создать терапевтическую ситуацию, в которой пациент будет реагировать психологически эффективно на цели терапии, так как если бы он их достиг. Это проводится с помощью гипноза техникой, противоположной регрессии в период детства - техникой, ориентированной в будущее. Пациент, таким образом, может выработать отвлеченный не интегрированный, объективный взгляд на то, что он сделал в данный момент, не осознавая, что эти достижения являются выражением его надежд и стремлений». (Эриксон, 1954).

Клиентам (супружеские пары, семьи) предлагают представить себе, настолько точно, насколько это возможно, возникающие различия. Часто мы просим их представить, что конкретно можно было бы увидеть, услышать, если бы кто-нибудь снял видеофильм об этом.

Очень важно, чтобы терапевт настоял на ясных и подробных описаниях.

Нам ни к чему туманные видения будущего, утопические мечты, как пишут О'Хэнлон и Вайнер-Девис: «Кажется, что сам акт конструирования образа решения действует, как катализатор, инициирующий решение» (1989).

Процесс сбора информации может занять много времени и не нужно его ускорять.

Обычно намного легче описать других людей и то, как они должны себя вести. Таким образом будут сохранены высокие моральные устои: «Почему ты не обратишь внимание на то, что ты делаешь не так?» Такая позиция не будет сильно отличаться от навыков интеракций, связанных с их проблемой. Намного полезнее предложить им описать различия в их собственном поведении и позициях, которые они видят в самих себе. Люди могут изменять только самих себя. Особенно много дает исследование различий, которые замечают в них другие: супруг, дети, друзья, коллеги по работе или абсолютно посторонние люди.

«Как ты будешь себя вести, чтобы люди могли увидеть тебя менее угнетенным?»

«Если бы вы были в ресторане, и люди видели вас обоих, как бы они определили, что ваши отношения нормализовались?»

 

83

 

Когда клиенты описывают различия в категориях, отсутствие определенных типов поведения или эмоциональных состояний, необходимо спросить, что они будут делать или чувствовать взамен этого. Легче вовлечься в ясно определенное, альтернативное поведение, чем воздерживаться от неких действий, не зная чем их заме­нить, особенно в случаях устоявшихся навыков. Описание перемен в чувствах лучше всего перенести на описание конкретного поведения, ясно указывающего на смену настроения.

Клиент: Я не собираюсь все время себя жалеть.

Терапевт: А чем вы будете заниматься?

Клиент: Я стану более счастливым.

Терапевт: Чем таким вы будете заниматься, из чего окружающие поймут, что вы счастливы?

Клиент: Я буду чаще улыбаться.

Терапевт: А что еще?

Клиент: Я возобновлю контакты со своими друзьями. С большинством из них я потерял контакт.

Терапевт: Какие изменения в вас бросятся им в глаза?

Клиент: Во-первых, они заметят, что я вошел с ними в контакт (смеется).

Терапевт: Что еще они заметят?

Клиент: Что мне снова хочется выходить из дома. Раньше я часто это делал. Со всеми друзьями. Они, наверное, продолжают ходить. Мы часто бывали на концертах.

Терапевт: Так вы хотите к этому вернуться?

Клиент: Да.

Терапевт: Что дадут вам эти перемены?

Клиент: Я снова обрету чувство, что моя жизнь имеет какой-то смысл.

Другим способом сконцентрировать внимание клиента на будущем является вопрос: «Если бы на следующей неделе вы при­шли сказать мне, что наступили значительные изменения к лучше­му, то чтобы это означало?» Или в работе с супружеской парой: «Какие изменения произойдут у вас, о которых меня проинформи­рует ваша жена?» Еще одним способом является вопрос: «Если бы я теперь вынул волшебную палочку и с ее помощью ликвидировал ваши проблемы, чтобы произошло, чтобы изменилось?» (О'Хэнлон и Венер-Девис, 1989).

Важным фактором в изучении того, что изменится в будущем является очень старательный подбор слов терапевтом, слов утверждающих о неотвратимости изменений. Лучше сказать, «Когда наступят изменения», чем: «Если бы изменения наступили». Обраще­ние «Что еще изменится», лучше чем: «Что еще могло бы изме­ниться». Мы спрашиваем: «Когда ситуация улучшится...», а не: «Если ситуация улучшится...», «Когда вы будете менее напряжены»

 

84

 

или: «Когда вы перестанете слышать голоса...» вместо: «Если бы случилось — вы перестали слышать голоса...»

Когда удается получить ясную картину изменений, становится возможным найти способы привлечь людей к новым образцам поведения и экспериментировать с ними.

Де Шазе описывает метод, состоящий в том, что супруги не информируют друг друга, выбирая два дня в течение ближайшей недели, во время которых делают вид будто чудо, о котором мы говорили, случилось. Их задание — наблюдать реакции супруга/супруги. Они также должны угадать, какие дни были выбраны, но ответить на это они должны лишь на следующей сессии, (де Шазе, 1991).

В этой ситуации поведение не рассматривается детально. Когда супруги или семья имеют различные цели, или терапевт не уверен в них — лучше не работать с конкретными деталями, а говорить в общем «о проблемах, которые вас ко мне привели».

Если же у клиентов совпадающие цели, можно порекомендовать во время своего «дня чудес» потренировать конкретные шаблоны поведения.

Одна молодая женщина составила длинный список таких шаблонов, которые имели бы место после «чуда». Ее попросили ежедневно бросать монету:

«Если выпадет решка, вы должны сделать, по крайней мере, две вещи из своего списка. Их может быть и больше, но меня интересует две. Когда орел — вам этого делать не нужно. В этот день вы свободно решаете, как вам себя вести».

Необходимо помнить, что люди склонны реализовывать такие советы только тогда, когда виды поведения, которые они желают испытать, соответствуют их собственному представлению, какими они хотят стать, а не представлению терапевта или кого-нибудь
другого. Также нужно помнить, что если люди активно принимаются за что-то, то связь между этим действием и стоящими за ними убеждениями и позициями возникает намного быстрее и является более глубокой, чем в случае, когда об этом поведении лишь
говорят. Этот вопрос обсуждал Кеслер (1971).

 

ИЗМЕРИТЕЛЬНЫЕ ШКАЛЫ

Еще одним эффективным методом привлечения клиента к достижению и поиску целей является шкала, которую можно использовать различными способами.

«Используя шкалу (с делениями от нуля до десяти, где ноль означает самое плохое из возможных  положений вещей, а десять состояние, когда актуальные   проблемы   полностью решены, необходимо отметить, где вы находитесь сейчас».

Как демонстрирует Ковальский и Краль:

 

85

 

«Шкала опирается на то, что изменение уже идет в определенном направлении. Поскольку шкала прогрессивно растет, цифра 7 предполагает появление цифры 10, также как 5, 3 или 1. Шкала предполагает движение (изменение) по одно­му из направлений, а не стагнацию. Таким образом, ожида­ние изменений встроено в сам процесс задавания такого ти­па вопросов, поскольку использование шкалы делает более заметными изменения в необходимом или в нежелательном направлении. Возникает также определенный контроль со стороны клиента, являющегося навигатором перемен — задание, которым является постановка себе целей, выполняет­ся. Полюса и пространство между проблемами и целью уточняются и измеряются». (1989).

Шкалы этого типа можно использовать в работе со многими аспектами жизни клиентов. Собственно нет такого опыта, который нельзя было бы рассмотреть через призму этого типа вопросов.

«Шкалу можно использовать для того, чтобы установить самооценку клиента, его уверенность в себе, вовлеченность в процесс изменений, готовность к работе над желаемыми изменениями, иерархию важности проблем, надежды и множе­ство других факторов, слишком абстрактных, чтобы их кон­кретизировать». (Берг, 1991).

Если бы мы хотели отразить все способы использования этой техники, нам пришлось бы посвятить этому целую главу. Ограничимся несколькими примерами, на основе которых читателю пред­стоит сделать выводы или создать другие способы применения. В своих примерах мы будем использовать шкалу от 0 до 10. Однако можно применять любую другую шкалу. Если нам кажется, что необходимо более точно определить (когда, например, оговаривают­ся небольшие, постоянно прогрессирующие изменения) можно воспользоваться шкалой от 0 до 100.

В работе с супружескими парами, особенно когда в игру вступает вопрос мотивации одного из них или обоих, мы пользовались следующим вопросом, который являлся вступлением для дальнейшей беседы и часто был полезен для более конструктивного взгля­да на собственный брак.

«Если ноль означает: «Меня это нисколько не волнует», а десять: «Я полон энтузиазма, то где каждый из вас отметил бы свое место? Если оба оценивают свою мотивацию достаточно низко можно спросить, что бы произошло, если бы на сле­дующей встрече оба единогласно сказали, что произошел сдвиг вверх на один или два пункта. Также можно посту­пать, когда между мотивациями супругов существует боль­шая разбежка — в этом случае аналогичный вопрос нужно задать тому, у кого самая низкая оценка».

 

86

 

Существует также возможность определить, до какой степени люди допускают возможность изменений.

«Если ноль означает, что до конца жизни будет продолжаться данное состояние, а 10 — что есть шансы в некоторый момент будущего победить свои трудности, где на этой шкале вы поставите себя сегодня? Что вам пришлось бы сделать, чтобы продвинуться вверх на полпункта или даже на целый пункт?»

Важно, чтобы терапевт, анализируя движения вверх по шкале, был реалистом и скорее был более консервативен, чем слишком оптимистичен. Если клиент более оптимистичен, нежели терапевт, его желательно склонить к тому, чтобы тот убедил терапевта в своей правоте. Если терапевт излишне настаивает на переменах так, что клиент начинает чувствовать на себе давление, он часто начинает принимать позицию «да, но». Как мы уже отмечали, в некоторых ситуациях шкала 0—100 менее угрожающа и дает возможность оценить более мелкие перемены. Зачастую использование шкалы для оценки своего продвижения дает клиенту совершенно новую перспективу. Одна молодая женщина во время четвёртой терапевтической сессии выразила ряд негативных замечаний относительно прогрессивных изменений в своей жизни, несмотря на многие «исключения», на которые указывал терапевт (и которые, как было видно, были более значимы для него, а не для нее). В половине сессии ее спросили:

«Если ноль символизировал бы ваше положение во время нашей первой встречи, а десять означает завершение терапии, то где вы находитесь сейчас?»

Немного подумав, она сказала: «Между четырьмя и пятью».
Терапевт: Значит, вы дошли до середины?
Клиентка: Да.

Остальное время встречи было посвящено обсуждению конкретных событий и типов поведения, связанных с прогрессом (терапевту пришлось притормозить свой ранний оптимизм и быть более сдержанным с клиенткой). Женщина стала по иному, более позитивно, оценивать свою ситуацию.

«Если бы вы перед следующей сессией внезапно оказались на пятой позиции, то о каких бы изменениях вы могли бы мне рассказать?»

Молодой мужчина извиняющимся тоном сообщивший, что еле дошел до третьей позиции, был удивлен и очень доволен, когда терапевт показал ему, что почти одну треть пути он уже прошел.

Шкала может успешно использоваться для работы с детьми. Конечно, кроме слов мы можем использовать и предметы. Можно рисовать схемы, или попросить об этом детей. Существует множество способов творчески представить их чувства.

 

87

 

Если этот кубик означает ситуацию, в которой ты ужасно шумишь и ведешь себя в классе как пятилетний ребенок, а эта высокая башня из кубиков означает, что ты ведешь себя как положено десятилетнему мальчику, то сколько куби­ков ты используешь для того, чтобы показать мне, как ты вел себя последнее время?»

«Этот маленький кружочек показывает, какой застенчивый ты был раньше, а этот большой показывает, каким ты будешь храбрым. Теперь нарисуй мне кружок, который покажет, каким ты был на этой неделе».

 

ОРИЕНТАЦИЯ  НА БУДУЩЕЕ

 

Поскольку мир всего лишь  выдумка, тебе было бы лучше поверить в длительную выдумку, нежели в преходящую.

Святой  Колумб,  ирландский миссионер в Шотландии

 

Мы все живем в своем прошлом, настоящем и будущем. Как мы уже говорили, наше восприятие чрезвычайно избирательно. Будущее существует в антиципации того, каким оно будет, Традиционные терапевты знакомились с прошлым и настоящим, пытаясь произвести определенные перемены в этих областях с помощью процесса их повторной эксплуатации. Новый захватывающий эле­мент данного подхода состоит в том, что будущее тоже открыто для реэксплуатации. Фурман и Ахола так определили эту устремлен­ность в будущее:

«Поскольку будущее связано с прошлым, люди с тяжелым прошлым часто без надежды смотрят в будущее. Негативное видение будущего в свою очередь ухудшает современные проблемы, бросая тень пессимизма как на прошлое, так и на настоящее. К счастью, это срабатывает и наоборот: пози­тивный взгляд в будущее привлекает надежду, а надежда в свою очередь помогает бороться против современных труд­ностей, заметить признаки возможных изменений и является источником вдохновения для поиска решений». (1992).

 

88

 

  1. Конструирование интервенций или изменение

восприятия проблемы

 

Ничто само по себе не может быть плохим или хорошим, лишь наше мышление все делает таким.

«Гамлет», Вильям Шекспир.

 

Это Бейтсону мы приписываем введение термина «рамки ценностей» для демонстрации такой организации интеракции, которая показывает, что в каждый данный момент определенные события имеют большую вероятность произойти, также как и определенные интерпретации того, что происходит.

Койн, 1985.

 

То, какими являются нам вещи, зависит от того, как мы на них смотрим.

Тибетская книга мертвых.

 

Процесс символического мышления заставляет нас пользоваться категориями «или, или», ставя нас всегда в оппозицию с тем или с этим. Реальность опыта не знает того или этого. Всегда существует по крайней мере еще одна возможность, а чаще бесконечное число их.

Зукав, 1979.

 

Переформулирование означает, таким образом, изменение концептуального и/или эмоционального контекста или точки зрения на данную конкретную ситуацию и размещение ее в иных «рамках», подходящих к существующим «фактам» также хорошо или даже лучше, и посредством этого полностью изменяя их значение.

Вацлавик и другие, 1974.

 

В третьей главе, говоря о природе реальности, мы ввели важное различие между фактами и значениями.

ФАКТЫ или события ограничены для наблюдения и описания чувствами; что в

данный момент происходит, что случилось — и что воспринимается чувствами.

ЗНАЧЕНИЯ — это интерпретации, касающиеся материальных фактов.

Поведение и эмоции, которые являются поводом искать помощи у терапевта — отражение не «вещей и фактов», а значений, приписываемых им.

 

89

 

Люди без устали проводят различия, придавая смысл своему миру, строя иерархические структуры, которые являются «рамками ценностей», конструктами, решающими какой смысл будет придан опыту, а в последующем также и то, какой будет реакция на этот опыт.

Эти ценностные рамки, по нашему мнению, являются главным предметом терапии, поскольку изменения могут произойти только тогда, когда доступными станут различные значения, так, чтобы очередные переживания вызывали различные реакции.

Как утверждает де Боно:

«Ценностные рамки — это контекст, созданный актуальной организацией информации: Эта организация обозначает направление развития. Будучи субъектом ценностных рамок, личность не в состоянии их покинуть. Однако иногда необходим «прыжок» наружу и, если это удается, ценностные рамки изменяются». (1971).

В принципе существуют два способа помощи для такого «прыжка» из рамок, которые ограничивают перспективы личности, тем самым блокируя разрешение проблемной ситуации.

Если терапевт предлагает новую альтернативную систему ценностей или значения ситуации (прямо или косвенно) — мы имеем дело с рефреймингом.

Пример: 17-летняя Лоррейн пришла к терапевту по совету своей матери. Это была симпатичная молодая девушка с небольшим избыточным весом. Во время встречи она постоянно наклоняла голову, вглядываясь в терапевта сквозь густые волосы. В тече­ние нескольких последних месяцев она впала в депрессию и замкнулась в себе, все больше боялась нового школьного семестра, который должен был начаться на следующей неделе. Лоррейн сама хотела поговорить с кем-либо о своих проблемах.

Терапевт: Что повлияло на то, что именно теперь вы пришли сюда?

Мать: Ну, она говорит... Ты скажешь, Лоррейн?

Лоррейн: Нет, ты объясни.

Мать: Она утверждает, что чувствует себя не так как другие девочки. Не ощущает с ними никакой связи. Она потеряла контакт со всеми подругами.

Терапевт: Не такая, как все в каком смысле?

Мать: Могу ли я рассказать терапевту, что произошло Лоррейн?

Лоррейн? Да, хорошо.

Мать: Лоррейн сексуально использовалась своим отцом. Это происходило неоднократно вплоть до прошлого года. Мы консультировались со специалистами, которые даже немного помогли. Я,

 

90

 

однако считаю, что этот опыт все еще давит на нее. У нее очень низкая самооценка.

Лоррейн: Когда я смотрю на других девочек в классе, я понимаю, что я не такая. Я ненормальная.

Собрав дополнительную информацию о том, что Лоррейн думает о своем опыте сексуального использования, терапевт подытожил: «Лоррейн, я считаю, что ты совершенно нормальна. То, что с тобой случилось действительно не нормально, но не ты. Ты нормальный человек, пытающийся бороться с ненормальным переживанием».

С этого момента поведение Лоррейн изменилось принципиально. Обратная информация, полученная как от Лоррейн, так и ее матери доказывала, что проведение этого различия стало для нее точкой возврата. Создав новую точку отсчета, благодаря которой она, почти сразу же, смогла позитивно взглянуть на себя, она смогла вернуться в школу и без особых проблем восстановить отношения с подружками.

Если терапевт неким образом (непосредственно или иначе) усомнится в значении, которое клиент придает ситуации, не предлагая новой системы ценностей — такая ситуация называется дефреймингом. Клиент сам может создать или открыть альтернативные значения ситуации, или оставить ее без особого значения.

Вот одна цитата из терапевтической сессии:

Клиент: Я знаю, какие ошибки я делаю, это ясно, но я делаю их уже 46 лет.

Терапевт: И вы считаете, что уже не освободитесь от них?

Клиент: Именно. Нет такого средства.

Терапевт: Многие так считают.

Клиент: Ну ладно, может на этот раз и получится.

Рефрейминг и дефрейминг не являются техниками, исключающими друг друга. Как это показывает вышеприведенный пример, рефрейминг требует проведения дефрейминга перед ним, а дефрейминг означает, по крайней мере, потенциальный рефрейминг.

Рефрейминг, касающийся нормальности деформулировал отношение молодой женщины к ненормальности; дефрейминг опыта о неспособности к изменению многолетних привычек подвергает рефреймингу взгляд клиента на возможности терапии. Различия между ними — это вопрос расстановки акцентов.

Мы считаем рефрейминг необходимой и наиболее важной составляющей процесса изменений. Все остальные элементы или облегчают или осложняют этот процесс; их также можно принимать в виде своеобразного украшения, отражающего конкретные убеждения терапевта, его взгляды на терапию и природу изменений, таковую (они могут помочь в терапии, но часто лишь затеняразвитие теоретического понимания).

 

91

 

В одной из недавно опубликованных работ анализируется область применения техник рефрейминга, игнорируя «субъективную правду» клиента или его семьи. Она также ставит вопрос об уровне, на котором новые ассоциации навязываются людям, а не раз­виваются в процессе сотрудничества. (Фласкас, 1992).

Якобы поверхностный, манипулятивный подход, в котором обвиняются краткосрочные терапевты, доискивающиеся правды во время рефрейминга, по нашему мнению — неверный взгляд, как и утверждение об отсутствии интеракции во время формулирования ассоциаций. Каждый хороший краткосрочный терапевт знает, что никакая ассоциация не подействует, если она не будет иметь для пациента или его семьи никакого интеллектуального смысла и что такие ассоциации не берутся с потолка (во всяком случае у хороших терапевтов), а создаются на основе информации, полученной часто с огромным трудом во время сессии, которая максимально задействует сферу «субъективной правды» клиента и его семьи. Неправда, что краткосрочным терапевтам не хватает уважения к «правде» клиента, мы считаем, что интеракции человека охваты­вают множество потенциальных «правд», из которых первая часть тормозит изменения, в то время как другая их продвигает.

Койн описывает последние исследования, касающиеся факто­ров:

«...определяющий уровень, на котором действиям придается смысл, а также способы его изменения... Результаты предва­рительных экспериментов    показывают, что если действию придается смысл на двух уровнях, высшем (например: «жизнь скучна») и низшем (например: «сидеть весь день пе­ред телевизором»), появляется тенденция удерживать этот высший уровень и игнорировать низший». (1985).

Однако, продолжает он, цитируя социального психолога Вегнера:

«Когда люди начинают детально рассматривать свои действия, они становятся очень чувствительными к общему зна­чению того, чем они занимаются. В этом случае может возникнуть новый способ понимания некоторых действий, часто ведущий к совершенно новым действиям». (Вегнер и другие, цитируется по Койну, 1985).

Огромная оздоравливающая сила рефрейминга, по-видимому, происходит из того факта, что мы часто не в состоянии ясно осознать, что лежит в основе наших тенденций постоянно заниматься конкретными действиями, или играть одну и ту же роль в интеракциях с другими. Мы считаем, что в процессе интеракции терапевт чувствителен не только к поведенческим явлениям (даже если имен­но они находятся в центре внимания), но также к выяснению проб­лемы и способа, которым клиенты переживают эту проблему и про-

 

92

 

цесс терапии. Однако советы терапевта, касающиеся разнообразных возможностей построения ценностных рамок определенных ситуаций, имеют принципиальное значение, поскольку идут снаружи. Клиенты, как, впрочем, и мы все, видят свою ситуацию сквозь призму ценностей, к которым привыкли, в рамках, затеняющих образ альтернативных возможностей. Чем сильнее мы всматриваемся в реальность сквозь синее стекло очков, тем более синей она нам кажется. Иногда, забывая, что у нас на носу очки, мы тем самым перестаем сомневаться в получаемой информации, которая до нас доходит, нам необходим кто-нибудь, кто может одолжить нам очки со стеклами другого цвета. Нам всем известны ситуации, когда, рассматривая собственные проблемы, мы погружаемся в глубокое состояние подавленности, и по мере рассуждения об этом мы только углубляем это состояние. Факт, что терапевт предлагает новый способ взглянуть на проблему (или предлагает снять очки с другим цветом стекол), не означает, что он делает из клиента и его семьи безоружный объект манипуляции.

Мы согласны с взглядом Фласкаса (1992), о том, что клиенты (как и мы с вами) демонстрируют значительную привязанность к своему индивидуальному переживанию и пониманию правды. Мы считаем, что игнорирование этого факта может иметь место в терапии любого типа, как в краткосрочной терапии, так и в любой другой. Однако принцип, что не существует некой одной абсолютной «истины» не означает игнорирование «субъективной правды» других. Полезность «правды», предложенной клиенту или семье, дающей иную систему отсчета, зависит главным образом от того, как ее видит со своей субъективной перспективы сам клиент (будучи под сильным воздействием своих собственных убеждений и эмоциональных реакций). Чтобы добиться этого, необходимо с полным пониманием и уважением слушать то, о чем говорят члены семьи.

Молодая мать одинокая и покинутая мужчиной, которого она любила еще в период беременности, привела своего девятилетнего сына к терапевту. Она жаловалась, что как только она приглашает домой какого-нибудь знакомого мужчину, ее сын начинает вести себя грубо: он ругается, становится агрессивным по отношению к гостю и не хочет оставить их одних. Женщина стала опасаться всяческих посещений. Сын, по мнению матери, был сильно привязан к деду, который продолжал заботливо относиться к дочери, выражая недовольство всеми ее друзьями из числа мужчин. Под конец первой сессии терапевт охарактеризовал ребенка, как весьма чувствительного, осознающего страх матери эмоциональной связи с мужчиной и потенциальной травмой. Ребенок также понимал беспокойство деда; таким образом, частично от его имени, но в основном от себя, он решил защищать мать от ее собственной эмоцио-

 

93

 

нальной проблемы. Таким образом, его «плохое» поведение являлось попыткой помочь матери двумя способами: охранять ее от чрезмерного увлечения, а также давая ей возможность разгрузить напряжение и страх посредством агрессии, направленной на сына. Только действительно влюбленные мужчины могли терпеть пове­дение мальчика. Терапевт сердечно поблагодарил мальчика за за­боту о матери и порекомендовал опекать ее дальше.

Уже на следующей сессии мать сообщила о заметном улучшении в поведении сына. Много месяцев спустя, во время «провероч­ной» встречи, мать подтвердила улучшение. Теперь она чувствова­ла себя значительно свободнее, не опасаясь приглашать своих зна­комых к себе. Ее сын даже подружился с последним знакомым.

Как мы уже говорили, важно, чтобы новая система ценностей в достаточной степени соответствовала опыту семьи, пары или лич­ности, несмотря на то, что этот опыт преподносится по иному. Не­обходимо также помнить, о чем предостерегает Койн. «Рефрейминг иногда действует лишь в искусственной ситуации терапевтической сессии и подводит при первом же контакте с реальностью. Полез­но придерживаться принципа: рефрейминг не привел к результату, пока пациент не начал согласно ему действовать вне терапевтичес­кой ситуации». (1985) Точный рефрейминг часто приводит в дейст­вие чувства и мысли, которые до этого оставались в тени, и возмож­но, что именно они придают силу «новым» системам ценностей.

В вышеприведенном примере принципиальным элементом мог­ли стать слова терапевта, признающие трудную ситуацию матери, когда-то травмированной. Рефрейминг вносит позитивную оценку поведения, которые обычно клиентом, семьей (а часто и терапевтом), воспринимались значительно более негативно. В этом приме­ре, кроме позитивной оценки, мы имеем дело также со скрытым вызовом, адресованным как к сыну, так и к матери, исходящим от терапевта, принявшего позицию озабоченного милосердия.

Вдова, воспитавшая двух дочерей, уже вышедших замуж на данный момент, была не в состоянии справиться с 15-летним сы­ном, который попал в плохую компанию, где начал нюхать клей. Похоже, что мать была чересчур заботлива и не давала парню воз­можности стать самостоятельным. В конце первой сессии терапевт выразил следующее мнение, адресованное им обоим, но главным образом матери:

Вы были отличной матерью для своих дочерей, но теперь без помощи мужа вам тяжело полностью понять своего сына. Наверняка это вас сильно беспокоит. Джеймсу уже 15 лет. В жизни каждого подростка наступает такой момент, когда он начинает взрослеть и вести себя как молодой мужчина. Иногда этот момент приходит раньше, а иногда позже. Но обычно он проявляется примерно в этом возрасте, Я уверен,

 

94

 

что Джеймс вас очень любит, ибеспокоится, что станет с вами, когда он покинет дом, но он не знает, что делать, чтобы вы не чувствовали себя покинутой. Ему легче будет справиться с этим, когда он перестанет быть ребенком и начнет вести себя по взрослому. Большая часть «нюхающих» это дети, которые боятся стать мужчинами, они боятся взрослых типов поведения, связанного с учебой и женщинами. Я также уверен, что вы не принадлежите к типу матерей, которые хотят иметь маменькиного сынка, цепляющегося за юбку.

Я предлагаю в ближайшие две недели наблюдать за Джеймсом очень внимательно, проверяя, какие детские типы поведения все еще присутствуют, однако прошу также быть готовой к распознанию определенных признаков, говорящих о зрелости.

Я, однако, хочу, чтобы Джеймс не обманывал, стараясь показаться более взрослым, хотя, как я уже говорил, большинство мальчиков начинает взрослеть именно в этом возрасте.
Важно, чтобы тогда, когда он уже станет мужчиной, он уже был бы им в действительности, а не оставался мальчиком, который только притворяется грозным или имеет проблемы с законом, чтобы скрыть свой страх».

Во время этого разговора лицо ребенка выражало концентрацию, что само по себе было переменой по отношению к обычной гримасе презрения. С этого момента поведение мальчика улучшилось. Мать также стала обходиться с ним по-другому, стала менее требовательной и менее навязчивой. На четвертую сессию она пришла без сына, ничего не объясняя. Время она посвятила решению своих собственных проблем: одиночества и неуверенности.

Одна семья вела бесконечные споры о поведении своих детей, в особенности относительно того, как надлежит поддерживать дисциплину. Терапевт сказал, что их споры отчетливо показывают, как сильно оба хотят найти верное решение. И что они действительно не перестанут спорить, пока не найдут решение, удовлетворяющее обоих. Далее терапевт предложил, несмотря на то, что это не будет легко, продолжать дискутировать об этой проблеме и даже удвоить свои усилия. Родители посмотрели друг на друга с определенной долей тепла и согласились с советом. Следующие недели они спорили и ссорились значительно меньше, проявляя больше согласия в вопросах, касающихся детей (которые, как легко догадаться, стали вести себя значительно лучше).

Существует множество способов «правильно» определить поведение родителей способных к сотрудничеству. Это можно было бы считать проявлением супружеских проблем или доказательством существования патологий у одного или обоих родителей. Принятие

 

95

 

их спора в виде доказательства существования добрых намерений спровоцировало переход на высший уровень обобщения («нас объединяет стремление быть хорошими родителями»), которое возмож­но повлияло на изменение интерпретации поведения («в принципе мы спорим потому, что согласны»), а посредством этого — изменения самого поведения.

Одна женщина, занимающая ответственный пост, искала по­мощи терапевта, поскольку у нее пропал голос (он стал хриплым). Сначала она сказала, что связывает это с «низкой самооценкой». Однако когда ее спросили, почему она так считает, она слегка смутилась и призналась, что искала помощи у гипнотерапевта, кото­рый сказал, что ей необходимо работать с самооценкой. Терапевт, после того, как он собрал больше подробной информации, объявил, что, по его мнению, ее низкая самооценка не имеет ничего общего с голосом. Более того, на основе того, что он слышал и того, как она выглядела и как себя вела (она хорошо одевалась и говорила ясно и уверенно), не было видно признаков заниженной самооценки. Наоборот, ему показалось, что она демонстрирует высокую степень самооценки. Он спросил, чувствует ли она, что низко себя оцени­вает. Она ответила, что нет, но что поверила гипнотерапевту (ко­торый ей не помог) и различным популярным книгам. Терапевт предложил заняться актуальными проблемами, беспокойством об эффективности ее выступлений на собраниях. Она с удовольствием согласилась. Это хороший пример рефрейминга. Совершенно не обоснованная связь проблемы клиентки с гипотетическим состоя­нием «низкой самооценки» была осторожно разорвана. Таким об­разом, она была освобождена от патологии, что значительно увели­чило шансы скорейшего исчезновения ее недомогания.

Мы пришли к выводу, что рефрейминг может быть иногда на­много более эффективным, если его автором является не терапевт. Так произошло в приведенном ниже случае (взятом из периода, когда Браян экспериментировал с рефреймингом в стиле милан­ской группы).

Одного терапевта попросили проконсультировать семью. У ро­дителей возникла проблема с тринадцатилетней дочерью, старшей из трех дочерей от первого брака матери. Девочка создавала проб­лемы как в школе, так и дома, связалась с бандой подростков, ко­торая постоянно ввязывалась в неприятности, никогда не говорила правды. Консультант, наблюдая за семьей из-за экрана, пришел к выводу, что мать и бабушка, несмотря на тесную связь между ни­ми, сильно соперничали, кто из них является «лучшей мамой» для девочки.

Семью проинформировали, что приглашен консультант, кото­рый должен сдвинуть терапию с мертвой точки. В конце сессии им

 

96

 

сказали, что терапевт получил отчет о сессии и позже будет назначена следующая встреча.

Через несколько дней муж получил копию отчета консультанта с просьбой зачитать его всей семье. Женщина-терапевт в письме к семье отметила, что отчет консультанта предназначался для нее, но поскольку по ее мнению у семьи очень серьезное отношение к
своей проблеме — она посылает им копию.

Вот содержание этого письма:

«Для меня ясно, что эта семья весьма связанная друг с другом и желающая, чтобы эти связи продолжались. У меня возникло впечатление, что Джейн необычайно впечатлительная девочка и что очень любит, как свою мать, так и бабушку (которые ее тоже очень любят, даже если они иногда действуют друг другу на нервы). Однако по причинам, для меня еще не слишком ясным, Джейн переживает нечто вроде конфликта лояльности, и возможно именно поэтому ведет себя не наилучшим образом. Представляется, что больше всего ее беспокоят мать и бабушка, хотя возможно им нелегко будет в это поверить, поскольку поведение беспокойного ребенка часто выглядит как непослушание.

Возможно, Джейн (хотя она не осознает этого, возможно даже отрицает) слишком сильно обеспокоена определенными разногласиями между бабушкой и мамой и беспокоится, что одна может почувствовать себя очень обиженной и угнетенной, если вторая «выиграет» в эмоциональной борьбе, которую, как считает Джейн, они ведут (Джейн чувствует, что обе борются за звание лучшей матери). Я хотел бы добавить еще кое-что, что кажется мне важным: это семья с очень сильными связями, хотя возможно, посторонним людям тяжело сблизиться с ними, однако чувствуется, что все члены семьи желают сохранить эти сильные связи, даже если они ведут себя так, как если бы это было наоборот. Поэтому этой семье не всегда легко будет распознавать под поверхностью разнообразных способов поведения глубокую любовь и обеспокоенность Джейн».

Три недели спустя, на следующей сессии, оказалось, что поведение Джейн существенно исправилось.

Эта методика, как и любые другие, не является панацеей. Мы привели несколько примеров рефрейминга и дефрейминга, которые оказались наиболее эффективными и достаточными для того, чтобы вызвать принципиальные изменения.

Однако, несмотря на эффективные вмешательства, особенно если их анализируешь постфактум, они кажутся очевидными и относительно простыми, но нахождение «подходящей» системы ценностей часто бывает очень сложным делом, требующим значитель-

 

97

 

ной чувствительности эмпатии, творчества, а иногда и храбрости. У нас на счету много неудачных попыток рефрейминга и поэтому здесь не описанных. Однако, как показывает наш опыт неудачных вмешательств, самое плохое, что может произойти, это то, что клиент или семья не принимают предлагаемые им ценностные рамки, из-за чего терапевту приходится конструировать интервенции заново.

 

98

 

10. Образец интервенции: изменение работы над проблемой

 

«Если у вас есть пациент с бессмысленной фобией выскажите полное понимание, что впоследствии каким-то образом склонит его стать к ней в оппозицию».

Милтон Эриксон,  1980.

 

«Терапия часто является толчком первой костяшки домино».

Милтон Эриксон, 1980.

 

«...всяческие недомогания, независимо от того психической они природы или органической, укладываются в одну определенную схему, особенно в случае психогенных нарушений. Разрушение этой схемы может стать лучшей терапией. Если это будет сделано достаточно рано, то даже небольшое изменение в этой схеме принесет успех».

Росси, 1980.

 

Краткосрочные терапевты часто стараются решать проблемы, являющиеся предметом терапии посредством изменения схемы действий или интеракций, связанных с этой проблемой. Они пытаются объединить индивидуальный подход с интеракционным с помощью общего понятия изменения контекста, в котором появляется проблема. Эти проблемы иногда можно очень эффективно решать изменением самой схемы их появления, не обращаясь к причинным, функциональным или иным гипотезам, объясняющим эти схемы. Индивидуальные и интерперсональные подходы часто трактуются как взаимно исключающие. Можно быть «системным» терапевтом или «индивидуальным, линейным». Нам, однако, кажется, что этого противоречия не существует. Оба подхода объединяет общая концепция схемы. Обе школы признают существование схем и изменение повторяющихся шаблонов мышления и поведения, сопутствующих проблеме. Если мы откажемся от гипотез (причинных, функциональных или других), пропадает существо конфликта. Вопрос о том, каким образом возникают эти схемы, какую исполняют функцию и какое имеют значение, а также другие подобные спекуляции не существенны с точки зрения нашей главной цели: распознать схемы мышления, поведения и интеракций, связанные

 

99

 

с проблемой, а также поддерживающих ее и помочь клиенту это изменить.

Данная глава будет посвящена вопросам интервенций в схемы этого типа.

Определенные автоматические схемы поведения или интерак­ций составляют необходимый и желательный элемент нормальной жизни. Они помогают упорядочить опыт и поведение, а также по­зволяют увеличить эффективность действий. Во многих ситуациях стереотипы или повторяющиеся последовательности действий дают возможность функционировать без необходимости уточнять каждый раз связи и значения.

Для целей терапии необходимо лишь изменение автоматичес­ких схем, сопутствующих нежелательному опыту и поведению (симптомам). Интервенция в шаблон означает замену данного эле­мента другим элементом, внешним по отношению к навыку, или исключение его, а иногда добавление определенных элементов.

«Например, при стереотипе патологического переедания, не­кий человек может особенно любить торт, печенье или хлеб, возможно мороженное или шоколад (но не редис, сельдерей, творог, яйца вкрутую) и объедаться ими (так называемыми «запрещенными» высококалорийными продуктами). Следую­щий этап — заставить себя все это вырвать в туалете в ра­ковину (но не на ковер или в помойное ведро). В категориях общественного поведения этой части последовательности, первый импульс аппетита может появиться, например, ког­да этот человек стоит или идет (но не сидит или лежит), са­мо принятие пищи может происходить в кухне, столовой (но не в спальне или в саду), посреди ночи или в ранний пол­день (но не ранним утром и не перед отходом ко сну), всег­да в одиночестве (никогда в присутствии людей), обычно когда нечем заняться, часто во время просмотра телепро­грамм (но никогда во время телефонных разговоров или во время кормления кота или собаки). Эта схема будет иметь разное содержание — различные элементы для разных людей, так что невозможно создать общий каталог поведения или вмешательств. Например, большинство обжор объеда­ется в одиночестве, некоторые, однако, делают это иногда в компании. Поэтому необходимо найти границы элементов, удерживающие схему, характерную для данной личности». (О'Хэнлон, 1987).

Некоторые после такого обжорства избегают выходить из до­ма и встречаться с друзьями. Иногда в этот день они даже не оде­ваются. Изменение этих сопутствующих, повторяющихся стереоти­пов, несмотря на то, что они не связаны непосредственно с перееданием, может настолько изменить контекст проблемы, что создаст

 

100

 

путь к победе над ней. Может существовать широкий спектр поведения, поддерживающего схему патологического переедания, также как в музыке может существовать нескончаемое число вариаций на одну мелодию, которая остается неизменной. В связи с новой незнакомой схемой может произойти множество разных неожиданностей.

Задавая вопросы о схеме проблемы, мы никогда не останавливаемся на вопросах: «При каких условиях она всегда появляется, а когда не возникает совершенно?» или «Всегда ли это бывает А или иногда может быть Б?», но идем дальше, формулируя гипотетические вопросы типа: «В каких условиях недомогания появлялись всегда, а при каких - никогда не появлялись?» Более того, мы часто помогаем клиентам, предлагая возможные альтернативы.

Поскольку клиенты зачастую не осознают своих стереотипов, они говорят: «нет никакой конкретной схемы» или «это могло произойти при любых условиях», но дотошное интервью всегда откроет определенный шаблон с четкими границами.

«Необходимо помнить, что схема это не «предмет». Однако это нечто приближенное к «предметам», а именно она является описательной абстракцией. Посредством наблюдения определенных действий наблюдатель способен абстрагировать схему действий. Это не охватывает теоретического объяснения ее существования, спекуляций о ее функциях, или других форм «психологизирования». Это больше похоже на деление живых организмов на виды». (О'Хэнлон, 1987).

Поскольку схемы абстрагированы наблюдателем, мы считаем, что они опираются на наблюдаемые факты, и поэтому отличаются от «реальностей», изобретенных психологией, как, например, «достаточно сильное эго», «низкая самооценка», или «необходимость себя наказывать».

 

ИНТЕРВЕНЦИИ В СТЕРЕОТИП

Когда терапевт соберет конкретную информацию о стереотипе и области его действия, он начинает (совместно с клиентом) искать средства, которые помогут его изменить. Милтон Эриксон много внимания уделял использованию элементов поведения и убеждений клиента.

Например:

—  языка

—  интересов и мотиваций

—  убеждений и систем ценностей

—  поведения

—  симптомов

—  сопротивления (О'Хэнлон, 1987)

 

101

 

Зачастую самым легким и непосредственным способом вмешательства в систему является предложение клиенту небольшого изменения образа проявления недомоганий. Работа Милтона Эриксона изобилует прекрасными примерами этого типа вмешательств. Эриксон, например, советует человеку, вынужденному часто мыть руки, поменять сорт мыла. Он просит заядлого курильщика хранить сигареты на чердаке, а спички в подвале. Девочку с привыч­кой сосать палец, он проинструктировал делать это каждый день обязательно в определенное время. Одной супружеской паре, ведущей спор о том, кто должен вести машину с приемов (на которых оба немного выпивали), он посоветовал, чтобы один из них доезжал до середины, а дальше вел машину другой.

Изменение схемы проблемы изменяет окружающий ее контекст и зачастую сама проблема в этом случае исчезает (неожи­данно или постепенно). Терапевт может содействовать процессу этого изменения непосредственно или по иному; с позиции автори­тета или в сотрудничестве с клиентом. Разные стратегии, соответ­ствуют стилям различных терапевтов.

О'Хэнлон приводит следующий список основных способов интервенции в схему:

  1. Изменение частоты возникновения симптома/симптома-стереотипа.
  2. Изменение длительности времени симптома/симптома- стереотипа.
  3. Изменение времени (дня, недели, месяца, года) симптома/ симптома-стереотипа.
  4. Изменение местоположения (в теле, в мире) симптома/симптома-стереотипа.
  5. Изменение интенсивности симптома/симптома-стереотипа.
  6. Изменение отдельных качеств или обстоятельств симптома.
  7. Создание укороченного пути в последовательности  (напри­мер, переход от первой фазы последовательности к последней).
  8. Изменение последовательности    (порядка) событий, сопут­ствующих симптому.
  9. Разрыв или остановка всей последовательности или ее части.
    1. Добавление или изъятие (по крайней мере) одного элемента последовательности.
    2. Деление какого-либо элемента на более мелкие части.
    3. Привести к появлению симптома без стереотипа-симптома.
    4. Привести к появлению стереотипа-симптома без симптома.
    5. Поменять схему на обратную.
    6. Связать появление симптома стереотипа с другим стереотипом — обычно нежелаемого опыта, избегаемого поведения, с

 

102

 

желаемой, но трудно достижимой целью («задание, зависимое от симптома»). (О'Хэнлон, 1987).

Пример интервенции, разрушающей шаблон

Милтон Эриксон рассказывал такой случай:

Один полицейский на пенсии прищел ко мне со следующей проблемой: «У меня высокое давление, и как вы видите, излишний вес. Я много пью, много ем. Я хотел бы работать, но вес и давление не дают мне такой возможности. Я хотел бы меньше курить, даже бросить курить. Я хотел бы перестать пить и не объедаться».
Я спросил: «Вы женаты?»

Он ответил: «Нет, я холостяк. Я обычно сам себе готовлю, но за углом есть ресторанчик, в котором я часто бываю».
«Значит у вас за углом симпатичный кабачок, где вы можете поужинать. А где вы покупаете сигареты?»
Он покупал сразу по две упаковки. Я сказал:
«Другими словами вы покупаете сигареты не на сегодня, а на будущее. Ну ладно, поскольку вы сами готовите — где вы делаете покупки?»

«К счастью, рядом есть маленький магазинчик, где я покупаю продукты и сигареты».
«А где вы покупаете алкоголь?»

«Слава Богу, рядом с продовольственным магазином есть магазин с алкоголем».

«Значит у вас под боком ресторанчик, магазин с продуктами и магазин с алкоголем. А вы также хотели бы бегать, но знаете, что вам нельзя. Ну что ж, ваша проблема очень проста. Вы хотите бегать, но вам нельзя. Вы можете, однако, ходить. Поэтому я прошу вас покупать ло одной пачке сигарет, и к тому же на другом конце города. Попрошу ходить туда пешком. Это поможет вам укрепить здоровье. Что касается продовольствия, не покупайте его в ближайшем магазине. Пожалуйста, делайте это в магазине, удаленном километра на два и покупайте столько, сколько хватает для приготовления лишь одного обеда. Это уже означает три мили прогулок ежедневно. Что касается алкоголя — вы можете пить сколько хотите. Первую рюмку прошу выпить в баре, находящемся, по крайней мере, на расстоянии 1,5км. Если вам захочется выпить еще одну рюмку, необходимо будет направиться в другой бар, находящийся как минимум еще за три километра».

Он страшно разозлился, обругал меня и вышел абсолютно взбешенным. Примерно через месяц ко мне пришел новый пациент. Он сказал: «Один полицейский на пенсии посоветовал вас мне. Он сказал, что вы единственный психиатр, кото-

 

103

 

рый знает, что делает». Наш полицейский уже не мог купить за раз упаковку сигарет, после всего услышанного. И он знал, что прогулка в магазин — сознательное действие. Поэтому он мог себя контролировать. Я не отобрал у него ни сигарет, ни алкоголя, ни еды. Я всего лишь дал ему возможность прогуляться». (Розен, 1982).

Одну тринадцатилетнюю девушку постоянно контролировали уже не молодые родители. Они считали, что ей нельзя доверять, что она агрессивная и ленивая. Девочка не проявляла никакого инте­реса к терапии, но когда терапевт спросил, хочет ли она «надуть» своих родителей, она явно оживилась и выразила согласие. Ей нужно было в течение ближайших нескольких недель сделать оп­ределенные дела, которые она знала, обрадуют ее родителей. Но сделать это она должна была так, чтобы они не поняли, что конк­ретно она сделала. Девочка не должна была об этом говорить, да­же если бы ее спросили. Она должна была все отрицать, даже если бы родители правильно угадали. Родители в свою очередь должны были стараться изо всех сил понять, что она сделала и записать это на листке бумаги. Они могли разговаривать об этом между собой, но спрашивать дочь им не разрешалось.

На следующей сессии девочка встретилась с терапевтом на­едине. Она призналась, что хотя не особенно старалась, отношения с родителями существенно поправились. Родители во время встречи показали длинный список поступков, который она сделала для них.

Оказалось, что, несмотря на то, старалась девочка или нет, ее обычное поведение включало достаточное количество действий и поступков, относимых в пользу сотрудничества, и не замечаемых до этого. С точки зрения дочки постоянный контроль родителей, про­тив которого она обычно восставала, приобрел новое значение, став усилием, направленным на нахождение того, что в ней было хорошего, а не отрицательного.

Другой пример: 17-летний мальчик имел привычку выбрасы­вать вперед правое предплечье, с частотой 135 раз в минуту. Милтон убедил мальчика увеличить частоту до 145 раз в минуту. По прошествии определенного времени частота упала до 135 раз, по­том опять возросла до 145 раз, далее уменьшалась и увеличива­лась на пять раз вверх и десять раз вниз, пока этот симптом не про­шел полностью. (Росси, 1980).

Женщина с булимией, говорила, что самый длительный пери­од объедания у нее составлял один час; ей порекомендовали про­длить это до двух часов. Она могла сделать это любым способом.

Другой женщине, борющейся с привычкой выпивать, посовето­вали, чтобы она пила, сколько ей хочется. Она определенно еще не вышла из трудного периода в своей жизни. Она должна была, пе­ред тем как налить себе рюмку, снять перед большим зеркалом

 

104

 

свою одежду и одеть ее задом наперед (за исключением обуви, конечно). Потом опять снять, одеть правильно. И после этого рюмку можно было выпить спокойно. Если ей захочется повторить, необходимо будет повторить и всю эту процедуру. То же и для третьей рюмки. Она забавлялась этой игрой и в течение недели научилась контролировать свое пристрастие к алкоголю.

Супружеская пара, которая постоянно ссорилась, получила совет (от одного из наших учеников), что как только им захочется ругаться, они должны пойти в ванную комнату, где муж должен был раздеться и лечь в ванну, а жена (одетая) должна была сесть на унитаз. После этого они могли прюдолжить свой спор.

Шестнадцатилетнего мальчика, сосавшего свой большой палец (но только на левой руке), привели к Милтону Эриксону. Эриксон сказал, что мальчик несправедливо относится к остальным пальцам. Он посоветовал ему сосать также большой палец правой руки, а потом все остальные. Оказалось, что как только ребенок стал сосать оба больших пальца, произошло угасание привычки на 50 %. (Росси и другие, 1983).

Другая супружеская чета искала помощи у Милтона Эриксона в решении семейных трудностей. У них был небольшой ресторанчик, и они постоянно спорили о том,  как лучше им управлять. Жена считала, что муж должен взять на себя эту обязанность, в то время, как она предпочитала заботиться о доме. Она, однако, боялась, что без ее неустанного контроля, муж приведет ресторан к банкротству. Эриксон дал им следующее решение: каждое утро жена должна была проследить, чтобы муж вышел за полчаса перед ней в ресторан. Поскольку они жили недалеко, имели только одну машину, жене необходимо было прийти пешком. Ко времени ее прихода мужу удавалось уже сделать несколько дел, в которых жена считала себя незаменимой. Постепенно жена стала приходить все позже и позже и уходить домой раньше и, наконец, стала редко показываться в ресторане, только если приходилось заменять кого-нибудь. Споры между супругами прекратились. (Хейли, 1973).

Один человек хотел бросить курить, он принял (по совету терапевта) решение после каждой сигареты 15 минут работать с бумагами, которые он всегда откладывал «на потом».

Супружеская пара, главной своей проблемой назвала «трудоголизм» мужа (оба были с этим согласны). Муж постоянно приходил с работы позднее, чем обещал, что приводило к ссорам.

Муж жаловался, что жена заставляла его посвящать свой единственный выходной визитам к ее родителям. Решили, что вместо ссоры жена станет тщательно записывать опоздания мужа, а он такое же время посвятит визитам к своим или ее родителям.

Женщина, многократно попадавшая в больницу из-за депрессии, описывала, каким образом она проводит большую часть време-

 

105

 

ни — она делала это совершенно непродуктивно, обо всем пона­прасну беспокоясь. Поэтому, ей немного удавалось сделать. Муж делал все, чтобы сделать ее более активной. В течение недели пе­ред следующей сессией она должна была обдумать, выразить ли согласие на предложение терапевта, не зная еще, что это за пред­ложение. Терапевт лишь уверил, что это не будет чем-то болезнен­ным и не будет превышать ее возможности.

На следующей сессии она выразила согласие, хотя и не без опа­сения. Терапевт дал ей следующую инструкцию: если она сочтет, что потеряла много времени на неэффективное беспокойство (толь­ко она имела право на эту оценку, но не муж), она должна была спать в нормальное время, но ей необходимо будет установить бу­дильник на два часа ночи.

Ей нужно будет встать и старательно вымыть каменный пол на кухне (они жили в старинном доме в Валии), после чего полчаса упражняться в печатании на машинке (она безуспешно пыталась научиться этому). Далее она могла вернуться в кровать. Когда же она посчитает, что провела день достаточно продуктивно, не тратя времени на бесплодную озабоченность, она могла спокойно вы­спаться. Следующая сессия должна была состояться через две не­дели. На эту сессию она пришла с рассказом, что мыть пол ей пришлось лишь один раз (она сделала это так хорошо, что горди­лась собой). Остальные дни она сочла наилучшими за последнее время.

Один служащий тюрьмы привел на терапию всю семью из-за своей 15-летней дочери, безустанно воюющей с собственными роди­телями. Ее охарактеризовали как упрямую и лживую. Кроме то­го, родителей пугало, что она становится «слишком свободной в поведении». У них были еще три дочери, 14-летняя (описанная как «сокровище») и 12-летние близнецы.

Отец пользовался весьма суровыми принципами о том, каким образом должна выглядеть семейная жизнь. Если появлялись проб­лемы, созывался семейный совет, проходящий весьма напряженно, изобилующий обвинениями, оправданиями, составлением списков «нарушений» и их доказательств. Во время этих собраний постоян­но обвинялась 15-летняя дочь. Младшая сестра старалась не вы­ступать ни за одну из сторон. В то время, как семья весьма эмоционально описывала свои заседания, терапевт чувствовал себя, как судья в суде.

Терапевт предложил, чтобы в будущем близнецы могли пре­рвать спор между родителями и старшей сестрой, когда они ста­новились слишком горячими. В их задачу также входило незамед­лительно созывать семью на «слушание» дела. 14-летняя дочь должна была играть роль адвоката рассерженного родителя, а дру­гой родитель будет адвокатом девочки. Сами подзащитные не мог-

 

106

 

ли представлять свои доводы, хотя могли рассказать о них адвокатам в частной беседе. Адвокаты несли ответственность за прослушивание свидетелей и представление доказательств. Судьями должны были быть близнецы, они будут рассматривать доводы и
выносить вердикты, которые, однако, должны были оставаться в секрете до ближайшей сессии.

Семью весьма развеселило это предложение, и все с удовольствием его приняли. В течение двух недель они провели лишь одно заседание, прошедшее под взрывы смеха. Однако серьезные проблемы не возникали. Они провели две полные гармонии недели. Совет, который они созвали, касался какой-то мелочи, им хотелось посмотреть «как это будет».

Успех такого типа интервенций в значительной степени зависит от отношений между терапевтом и семьей или клиентом. Важна также цель, с которой приходит клиент. Попадает ли интервенция в некий аспект жизни клиента или семьи, с которым они эмоционально связаны, хотят ли они действительно найти решение именно в этой сфере? Если нет — клиенты неохотно выполняют инструкции терапевта и стереотипы остаются нетронутыми.

 

107

 

11. Использование аналогий

 

«Мы мечтаем при помощи метафор, используя их в самых глубоких диалогах и с их помощью приходим к пониманию».

Уоллес,  1985

 

Молодая супружеская пара, проходящая терапию, была не в состоянии открыто дискутировать о своих сексуальных проблемах, быстро переходя на другой спорный вопрос, которым являлось обу­стройство дома.

Описывая трудности, жена с легкой гримасой неудовольствия сказала: «Я все подготовлю, он приходит и делает все по-своему, а я после за ним убираю».

Можно было бы интерпретировать эту смену темы, как сопротивление и попытаться вернуть в область секса. Можно также оце­нить высказывание жены как метафору о том, каким образом она воспринимает секс в своем браке, и помочь супругам прочесть эту метафору, тем самым, возвращаясь к теме секса. Другой подход состоял бы в том, чтобы принять метафору и далее работать над решением проблем благоустройства дома. Если повезет, можно вер­нуться к попыткам решения сексуальных проблем без непосред­ственного дискутирования на эту тему (хотя более вероятно, что они будут сознавать, что обсуждают проблему секса, однако, пред­почитая делать это на примере устройства своего дома). Именно такой подход будет темой этой главы.

 

ОБ АНАЛОГИИ

Эриксон и Росси считают, что «Аналогия и метафора, как и юмор, могут оказать сильное влияние, активизируя неосознанные ассоциации и реакции, которые неожиданно дают сознанию «но­вые» факты или поведенческие реакции» (Эриксон и другие, 1976).

Коэстлер считает, что «эстетическое удовлетворение, получае­мое от метафоры, воображения и связанных с ними техник зависит от эмоционального потенциала матриц, которые задействуются» (1975). Другими словами, чем больше ассоциаций будет вызвано — тем больше творческий потенциал.

Когда одну вещь связывают с другой или говорят о ней так как

 

108

 

если бы это было нечто другое — мы имеем дело с аналогией. «Кажется, мы зашли в тупик в дискуссии». «Твоя улыбка такая солнечная». Такого типа обороты употребляются так часто, что мы не воспринимаем их как аналогии. Они дают возможность взглянуть на предмет с другой перспективы.

Милтон Эриксон, работая с мальчиком, у которого был энурез, пользовался аналогией, чтобы подойти к возможностям, выработанным мальчиком в других ситуациях.

Поскольку он знал, что мальчик играет в бейсбол, он провел с ним долгую дискуссию о мышечном контроле, необходимом в хорошей игре. Игрок на внешнем поле должен раскрыть рукавицу в нужный момент. Чтобы бросить мяч во внутреннее поле, ему необходимо выпустить его в определенный момент, если он сделает это слишком рано или слишком поздно — мяч не полетит в соответствии с его желанием. Далее он рассказал мальчику о пищеводе, о том, как пища проходит в камеру, где мышцы на обоих концах сжимаются на определенное время, потом расслабляются, чтобы дать пище возможность перейти в другую камеру. Он рассказал ему о стрельбе из лука, о координации мышц глаз, необходимой для того, чтобы стрела попала в цель. Все эти аналогии имели общий мотив: автоматический контроль мышц, именно то, что было необходимо мальчику.

Простейшие аналогии связывают одни чувства с другими. Эта техника часто применяется в поэзии, «теплая улыбка», «каменное сердце», «черный юмор». Костлер замечает, что «потенциал модальностей чувств — зрительных, слуховых, обонятельных и кинестетических — сильно отличается у разных людей» (1975).

Гриндер и Бэндлер (1981) говорят о терапевтической пользе, идущей от принятия излюбленной модальности клиента. Если посвятить немного внимания тому, каким типом воображения пользуются люди, можно будет установить, какая система представлений
является у них излюбленной. Например, мужчина может сказать: «Я столько лет строил свою жизнь, а теперь все развалилось на куски, я потерял надежду». Если наша реакция будет: «вы чувствуете пустоту, все кажется невероятно тяжелым» или «Как я слышу, для вас уже ничто не имеет позитивного звучания» — то мы вводим другие системы репрезентации; примененные образы не созвучны со способом, которым выражает свой мир этот человек, как это можно увидеть из подбора слов.

Таким образом, более подходящей реакцией будут слова: «Вы хотите заново построить свой мир, вы видите его фрагменты вокруг себя, как если бы вы потеряли инструкцию, и части не подходят друг к другу».

Гриндер и Бэндлер утверждают, что люди, приходящие на терапию, часто увязают в той или иной системе репрезентации. Они

 

109

 

считают, что иногда простое введение другой модальности, посредством постепенного отхода от излюбленной модальности клиента, может положить начало принципиальным внутренним переменам.

Возвращаясь к нашему примеру, работу с этим человеком можно было бы продолжать так: «Похоже на то, что вас окружают осколки вашей развалившейся жизни. Сложить их вновь будет тя­жело; вы, вероятно, чувствуете, что такое задание вам не под силу».

Здесь терапевт перешел от визуальной к кинестетической репрезентации, а пациент может теперь попытаться охватить свою проблему с помощью других конструктов, расширяя тем самым ко­личество доступных ему ассоциаций и связей.

 

АНЕКДОТЫ, ИСТОРИИ, СЛУЧАИ

С давних времен рассказы и истории служили обогащению и стимулированию творческого мышления, иногда удивлению. Собы­тия и детали отношений героев или элементы истории должны с по­мощью аналогий соответствовать важным событиям и чувствам в жизни слушателя.

Аналогия может быть непосредственно использована для демонстрации того, что, по мнению терапевта существенно. Например: женщина приходит на терапию (супружескую) без мужа, жалуясь на его постоянные смены настроения, сильно осложняющие ее жизнь. Она не верит в возможность изменить его личность, иног­да даже не верит в то, что в ее браке могут быть улучшения. Из дальнейшей беседы выясняется, что она занимается тренировкой лошадей, и что она известна своей способностью работать с самы­ми трудными экземплярами. Ей посоветовали отнестись к мужу, как к «трудному коню» (Она сказала, что это скорее мул) и спросили, как в этом случае она будет действовать. Она быстро соста­вила длинный список основных правил, которыми она пользова­лась в своей работе с лошадьми, например — последовательность, спокойствие, постепенное изменение. С небольшой помощью она смогла перенести эти правила на свою ситуацию с «трудным» мужем.

Можно использовать также менее непосредственную анало­гию. Благодаря аналогиям и историям удается обойти некоторые барьеры сознания.

И снова воспользуемся примером: женщина, много лет назад, покинутая мужем, смогла с помощью огромного труда воспитать двух недоразвитых детей, мальчика и девочку, сейчас уже заканчи­вающих: школу. Ей весьма сложно было переносить любые призна­ки их независимости, хотя она без конца жаловалась всем тера­певтам, что дети не смогут стать ответственными за себя. Похоже было на то, что она боялась, что после стольких лет труда, посвя-

 

110

 

щенного воспитанию детей, она снова останется одна. Эта семья очень любила животных. Терапевт попросил у семьи совета, он сказал, что у него есть кошка, родившая двух слабеньких котят. Она их выкормила и когда пришла пора их отдать, кошка не могла найти себе места. Целыми днями она мяукала и искала их по всему дому. Что делать? Дочь сразу же сказала: «Нельзя от нее избавляться». Мать добавила: «Ей необходима любовь и утешение». Когда им намекнули, что, возможно, их проблема чем-то напоминает проблему этой кошки, которой пришлось сделать больше чем другие, поскольку котята были слабыми, мать так прокомментировала это: «Мы, матери, иногда не хотим отпускать своих детей».

После окончания следующей сессии терапевт сказал, что к его удивлению, ему больше нечего делать. Молодые коты, отданные соседям, приходили по очереди к матери в гости. Кошка, успокоенная тем, что они ее любят, полностью успокоилась и даже прогоняла их, если они слишком долго задерживались. Сын заметил: «Так значит, все-таки нашлось решение». Терапевт показал фотографию своей кошки, чтобы сильнее вовлечь семью в эту историю.

Благодаря этой и другим метафорам терапевт смог распознать опасения матери, боязнь быть покинутой. То, что она никогда не стала бы обсуждать открыто. Примененная аналогия предлагала позитивное решение, что было бы трудно посоветовать напрямую. В этом случае терапевт нигде не связывал ситуацию женщины со своей историей.

25-летняя одинокая женщина с тремя детьми от трех различных браков, просила по телефону срочно встретиться с терапевтом. Однако в течение сессии, несмотря на то, что она вспоминала об очень сложном и травматичном детстве, женщина не давала никакого объяснения, зачем она хотела так срочно встретиться с терапевтом. Чем больше он хотел получить ответ, тем сильнее она замыкалась в себе. Трое ее детей спокойно играли на полу.

Внезапно терапевт задал детям вопрос, знают ли они сказку о гадком утенке. Они слышали ее в школе. Терапевт заговорил о страданиях утенка, как он считал, что нет больше для него места и как он хотел умереть. Постепенно женщина становилась все более напряженной и, наконец, расплакалась со словами: «Я так старалась, чтобы сохранить последний брак!» Далее сессия пошла так, как если бы все время касалась ее собственных чувств, переживаний, страхов, а не чувств гадкого утенка. Сказка оказалась достаточно похожей на ее травматический опыт, чтобы вызвать реакцию.

 

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЕСТЕСТВЕННЫХ СПОСОБНОСТЕЙ ТЕЛА

На терапию пришла женщина в связи с дерматологическими проблемами — бородавками, в основном на руках. Она 18 месяцев

 

111

 

лечилась у дерматолога, который боролся с ними методом замораживания. Однако, не говоря уже о боли, связанной с этим, пробле­ма возвращалась. Она слышала, что бородавки можно лечить гип­нозом, связывая с этим свою надежду на выздоровление. После то­го, как терапевт ввел ее в транс, он стал ей рассказывать об ирригационных каналах в Аризоне, с помощью которых орошают расте­ния, и о трубах, по которым вода подводится к каждому ряду рас­тений. Когда трубы убрали, горячее пустынное солнце выжгло сор­няки, более слабые, чем культурные растения. Также и ее тело зна­ло, как регулировать кровообращение и питать кожу, не давая доступа жизненных субстанций к бородавкам. Он дал ей задание: «Ей было нужно смачивать стопы 15 минут в воде, такой горячей, какую только она могла выдержать, а после — 15 минут в холод­ной». Был приведен целый ряд других аналогий. Все это должно было помочь ей обрести способность контролировать циркуляцию крови. Трех сессий оказалось достаточно, чтобы бородавки пропа­ли, а регулярный контроль в течение нескольких лет показал, что эта проблема не возвратилась.

К Милтону Эриксону пришел человек, страдающий от сильных фантомных болей ампутированной ноги. Его жена жаловалась на звон в ушах. Эриксон начал сессию с рассказа о своем коллеге, который провел ночь в очень шумном помещении фабрики, заснув на полу. За эту ночь во время сна, он научился приглушать звуки машин и утром смог слышать голоса рабочих, говорящих друг с другом, что было невозможно прошлым вечером. Сами рабочие были удивлены этим фактом, у них самих освоение этой способности заняло гораздо больший период. Эриксон подтвердил, что телоучится очень быстро. Далее он рассказал о племени кочевников в Иране, члены которого одевались в многочисленные одежды, живя в горячей пустыне и неплохо себя чувствовали. Он привел еще множество примеров, иллюстрирующих способность людей не реаги­ровать на всяческие постоянные раздражители, к которым они при­выкли. «Люди часто не знают, что могут избавиться от боли или звона в ушах. Мы все живем с глубоким убеждением, что если появляется боль, то необходимо обращать на нее внимание. И что если, что-то звенит в ушах, то это надо слушать» (Эриксон и Росси, 1979).

Женщина пришла на терапию по поводу фобии, связанной с беременностью. Оказалось, что когда она была беременна последний раз, то чуть не умерла из-за приступов астмы и бронхита. Поскольку наступила задержка менструации, она была полна страха, и у нее опять появились проблемы с дыханием. Терапевт сказал ей, что он не думает, что ее страдания происходят от фобии, но что ее страхи вполне обоснованы и предложил ей гипноз, чтобы «облегчить дыхание». После погружения в транс, терапевт напомнил ей

 

112

 

состояние расслабления во время принятия горячей ванны. Он внушил ей полную диссоциацию тела и левитацию руки (что в обоих случаях предполагает автоматический контрольмышц). Он напомнил, хорошо известную телерекламу о лекарстве, облегчающем
дыхание, где речь шла о том, как заблокированные бронхи постепенно расширяются, как расслабляются, окружающие их мышцы. Он сказал ей, что ее тело уже знает, как освободиться от приступов бронхита и астмы и благодаря этому опыту знает, как нужно расслабить мышцы бронхов. Пациентка прошла ряд сессий, которые ей очень помогли. Оказалось также, что она не беременна. Улучшение ее здоровья склонило ее и мужа принять решение завести второго ребенка. В течение беременности она приходила довольно нерегулярно, а проблемы с дыханием не появлялись.

 

ДЕЙСТВИЕ КАК МЕТАМОРФОЗА

Минухин и Фишман описывают, как во время терапии семьи 14-летней девочки с анорексией доктор Минухин пришел к выводу, что члены семьи голосом девочки выражают то, чего боятся или не хотят сказать друг другу. Минухин сказал девочке:

«Джина, ты попала в ловушку, поскольку говоришь отцу то, что, ты думаешь, хочет ему сказать мама, то есть делаешь это за нее. Сама же в свою очередь говоришь то, о чем ты знаешь, говорят бабушка и отец. Ты голос семьи. А своего голоса у тебя нет. Ты кукла чревовещателя. Ты видела чревовещателя? Сядь на колени бабушке или маме. (Джина послушно садится). Теперь скажи маме, думая за бабушку, что она должна в себе изменить» (1981).

Попросив девочку сесть на колени бабушки, Минухин создал идеальную метафору. Выбирая колени бабушки, он показал структуру семьи и роль, какую играла в ней бабушка. Несмотря на то, что книга не показывает результатов этого вмешательства, трудно себе представить, чтобы такой драматический опыт не вызвал перемен в семье.

Бодин и Фарбер описывают визит домой к супругам и терапию. Оба были удивительно лишены выразительности и сексуально заторможены». Терапевт заметил в углу комнаты орган. Оказалось, что на нем играет, хотя довольно понуро и несмело, хозяйка дома.

Терапевт выразил удивление, что женщина так сильно озабоченная правильным выполнением всяческих дел, не изучила еще всех возможностей клавиш и всех комбинаций. Он попросил ее сыграть, используя все дополнительные элементы по очереди, но каждый раз только тогда, когда она по-

 

113

 

чувствует радость от прикосновения пальцами к клавиатуре во время «упоения» звуками (1972).

Авторы описывают, как «слабая улыбка на лицах супругов ука­зывала на то, что они способны были понять невысказанный на­прямую смысл этого предложения.

 

МЕТАФОРИЧЕСКИЕ ЗАДАНИЯ

Де Шазе описывает семью, в которой постоянно ругались друг с другом мать и дочь, отец же пытался быть справедливым к обеим сторонам. Семья получила задание отправиться в одинокое место в абсолютном молчании. Мать и дочь должны были провести бой с помощью водяных пистолетов. Запасом воды должен был распо­ряжаться отец, и он решал, кто выиграет очередной раунд. Дорогу домой также было необходимо провести в молчании. Поскольку это задание вызвало взрывы смеха, споры стали стихать и умень­шались до той поры, пока они перестали быть семейной пробле­мой.

Де Шазе, однако, предостерегает:

«Семья примет такое абсурдное задание только тогда, ког­да оно является метафорой существующего шаблона и ста­рательно обдумано так, чтобы оно подходило к уникальному стилю, которым живет семья. Любые признаки, говорящие о том, что задание не принимается семьей, указывает на то, что терапевт не угадал этот уникальный стиль и что необхо­димо отказаться от такого вмешательства» (1980).

 

«КОГДА-ТО Я ЗНАЛ СЕМЬЮ, КОТОРАЯ...»

Привлечение опыта другой семьи, особенно такой, которая справилась с подобной проблемой, может продемонстрировать факт, что это не единственная семья, имеющая трудности и пробу­дить надежду в ситуации, где другие формы поддержки не сраба­тывают. Иногда, раскрывая определенные аспекты собственной се­мейной жизни, терапевт может дать возможность взглянуть по-но­вому на возможность действия, хотя необходимо быть осторожным, не представляя себя в слишком хорошем свете. Это будет лишь увеличивать у клиента чувство собственного поражения. Иногда разговор о структуре другой семьи или ее неудачах может высво­бодить желание действовать, чтобы доказать терапевту, что не­смотря на его мнение, у этой семьи все получится.

Терапевт, сознательно или нет, и так является источником мно­гих метафорических влияний. Основными примерами могут служить способ одеваться, устройство кабинета, фотографии, украшающие стены, сертификаты, картины, то, как он обращается к клиенту.

 

114

 

Все это несет потенциальную информацию, которая может влиять на то, как будет восприниматься контакт с терапевтом.

«Метафора позволяет   терапевту   обращаться к различным измерениям системы, таким образом, увеличивая шансы связать ассоциации и трудности, которые остаются вне сознания клиента. Благодаря метафоре процесс учебы становится интереснее. Она оставляет возможность выбора наиболее подходящей реакции для личности, включая модификацию или отказ от предлагаемого шаблона. Терапевт, использующий метафору в работе с шаблонами, может использовать весь свой опыт так, чтобы точно ответить на нужды клиента». (Комбс и Фридман, 1990).

 

115

 

12. Парадоксальные интервенции

 

  • Думаю, я должна отправиться к ней на встречу, — ска­зала Алиса, хотя цветы и были достаточно интересными, она, однако чувствовала, что разговор снастоящей Королевой является чем-то более вдохновляющим.
  • У тебя это совершенно не получится, — сказала Роза.— Советую тебе пойти в противоположном направлении.

   Это показалось Алисе таким бессмысленным, что она, не сказав ни слова, отправилась сейчас же в направлении Крас­ной Королевы. К своему удивлению, она тотчас потеряла ее из виду и очутилась перед дверями дома. Слегка раздосадо­ванная, она повернулась и начала искать глазами Королеву (которую заметила, наконец, вдали); только тогда ей пришло в голову, что необходимо попытаться идти в другом направ­лении.

    Это отлично подействовало. За неполную минуту прогулки она оказалась лицом к лицу с Красной Королевой и рядом с холмом, на который так давно хотела подняться.

Льюис Кэррол «Алиса в Зазеркалье».

 

Парадоксальные вмешательства являются объектами восхище­ния многих терапевтов, но для некоторых это источник моральных дискуссий или оскорблений. В этой главе мы коротко рассмотрим историю их использования, некоторые способы их концептуализа­ции, а также представим наш собственный взгляд на эти интригу­ющие методы вмешательства.

Многие различные направления терапии (например, экзистен­циальная, поведенческая, стратегическая терапия, психоанализ) пользуются техникой, которую мы определили как парадоксальные вмешательства, часто имея собственную теорию о ее функциях и о том, где ее необходимо применять.

Вацлавик (1967) определил парадокс как несоответствие, воз­никающее из верных предпосылок. Мы не ставим себе целью фор­мальный анализ природы парадокса. Однако, на прагматическом уровне, относящемся к терапии, он охватывает ясное сообщение, направленное клиенту эксплицитно или имплицитно, представлен­ное в рамках другого выраженного прямо или косвенно противопо­ложного сообщения, ггаким образом, что в результате получается дилемма. Принятие одного из этих сообщений означает необходи­мость отбросить второе. Вацлавик (и другие) дают пример наибо-

 

116

 

лее часто встречающегося парадокса коммуникаций среди людей, который является требованием от других (или от себя) конкретных эмоций, реакций, выраженных поведением — они будут приняты лишь при спонтанном их появлении. Например: «Я хотел бы, чтобы ты желал большей независимости».

Сообщение «будь спонтанным» содержится в рамочном сообщении, требующем послушания. Эти сообщения, если они переданы одновременно, лишь углубляют недоумение адресата, или полностью парализуют реакцию, разве что ему удастся найти способ для выражения внутреннего противоречия этой ситуации (обычно, чем труднее действие, тем более зависимым, неуверенным или угрожаемым чувствует себя данный человек в таком союзе), или же он найдет способ покинуть поле (что зачастую весьма сложно или совершенно невозможно). Иногда парадоксальные техники путают или признают эквивалетными конфронтации или вызову.

Конфронтация или вызов состоит в том, что клиента мотивируют к прямому проявлению реакции, которая имеет целью доказать ему, терапевту или другим людям, что определенные трудности можно преодолеть, что ошибается другой человек, или, что он сам будет за себя решать. Каждая из этих техник основана на непосредственном, хотя и провокационном сообщении со стороны терапевта, не являющемся, однако парадоксальным сообщением.

Парадоксальные техники в терапии можно определить, как вмешательства, где терапевт, оказывая помощь, как бы укрепляет существующие проблемы, вместо того, чтобы с ними бороться. Явная рекомендация поддержать или углубить проблему, притормозить улучшения, также находится в выразительном рамочном сообщении, определяющем контекст, и служащим решению проблемы. Этот подход оказался успешным при таких симптомах, как фобии, навязчивые идеи (Франкл, 1970), тики (Ейтс, 1958), супружеская ревность (Бройнлин и другие, 1980), анорексия и энкопрез (Палаззоли и другие, 1975, 1978).

Можно было бы искать истоки парадоксальных техник в начале XXвека (хотя вероятнее всего их история намного глубже). Моздеж, Маццителли Лисецки показали, как много техник Альфреда Адлера содержали парадоксальную интенцию (Моздеж и другие, 1976).

В 1920 году Данлеп развил технику так называемой «негативной практики», состоящей в интенсивной практике симптомов, таких как кусание ногтей, заикание, мочеиспускание в определенных ситуациях. Данлеп считает, что эти симптомы в таком случае исчезают (1928, 1930).

В тридцатые годы Франкл создал технику «парадоксального намерения», состоящую в том, что пациенту с фобиями или навяз-

 

117

 

чивыми идеями, предлагалось вызывать симптомы, а не избегать их.

В начале пятидесятых Роузен, работая с острыми психозами предлагал пациентам исполнять свои наиболее яркие психотические состояния, а позже, когда наступало улучшение, рекомендовал возвращаться в эти состояния (1953).

Викс и Л'Абате в библиографии парадоксальных методов, за­мечают огромный рост числа работ и глав, посвященных парадок­су, это число не уменьшилось и на данный момент (1978).

В последние десятилетия особенно большое влияние на эту об­ласть произвели: Хейли (1963, 1973), группа из Центра Кратко­срочной Психотерапии Института Исследования Мозга в Пало Альто, Калифорния, Фиш и другие (1982), Вацлавик (1978), Вацлавик и другие (1967, 1974), Уикленд и другие (1974), Палаззоли и ее группа из Милана (Палаззоли и другие, 1978), а также Милтон Эриксон (Эриксон и Росси, 1979), Хейли (1967, 1973), Росси (1980).

Одна из часто применяемых и наиболее известных парадок­сальных техник — рекомендация вызвать симптом. Пациенту или семье рекомендуется удерживать симптом и связанное с ним пове­дение или даже усиление их. Обычно при этом разъясняется, что в результате мы получим решение проблемы. Вацлавик и другие опи­сывают этот метод, как попытку заставить пациента сознательно делать то, что ранее он считал независимым от своей воли. «Пове­дение являющееся симптомом, перестает быть спонтанным. Пове­дение, которое является чем-то «с чем ничего нельзя сделать» и по­ведение «рекомендованное моим терапевтом» имеют совершенно разные значения (Вацлавик и другие, 1967). Рекомендация вызвать симптом, может также быть объяснена необходимостью изба­виться от опасности возникновения у пациента или его близких на месте существующих проблем, еще более худших симптомов.

Майкл Рорбау и его сотрудники провели различие между ре­комендациями, основанными на пассивности, в которых требуется удержать или усилить симптом, ожидая, что пациент будет сотруд­ничать с терапевтом, и рекомендациями, опирающимися на сопро­тивление клиента, когда ожидается, что он явно или скрыто будет бойкотировать рекомендации терапевта (Рорбау и другие, 1977, 1981). Считается, что эффективность первого в том, что пациент пытаясь выполнить совет, приходит к выводу, что не может или это пробуждает его аверсию. Во втором случае эффективность происходит от сопротивления пациента или даже его бунта относи­тельно рекомендаций, что ведет к снижению или исчезновению симптомов.

Определению, какую из этих двух типов рекомендаций необ­ходимо использовать, должна была служить теория Брема. Он

 

118

 

рассматривал два параметра: во-первых — уровень оппозиций, которым характеризовался клиент по отношению к терапии, и во-вторых, воспринимал ли он свои симптомы, находящимися в области своего контроля или же вне его.

Рорбау и другие считают, что рекомендации, основанные на пассивности, необходимо использовать там, где уровень оппозиции относительно низкий. Высокий уровень и восприятие симптомов, как поддающихся контролю, предполагает рекомендации, основанные на сопротивлении. Если уровень оппозиции низкий, а симптомы воспринимаются как контролируемые, нет нужды использовать парадоксальные техники. Высокий уровень оппозиции и симптомов, воспринимающиеся как неподдающиеся контролю, является, по их мнению, самой сложной комбинацией, разве что удастся в определенной степени склонить клиента к сотрудничеству (Рорбау и другие, 1977, 1981).

Теннен разделил парадоксы на три группы: рекомендация, ограничение, обоснование (1977). Ограничение состоит в том, что терапевт разубеждает клиента в необходимости перемен или даже в возможности этого. Теннен объясняет: «Например, можно рекомендовать пациенту не спешить с проведением изменений, или подчеркнуть опасность этого».

В определенных случаях можно даже сказать, что ситуация безнадежна. Это, однако, касается лишь пациентов с высоким уровнем сопротивления. Обоснования описываются как попытка «ликвидации проблемной позиции — обычно это убедить клиента в своих силах или принятия проблемы или приведения до абсурда данной позиции».

Вот пример: «Молодой студент, недавно выписан из психиатрической больницы. Он питал утопическую надежду оказать своей музыкой широкое влияние на весь западный мир.

Он также хотел изучать сельское хозяйство, чтобы с помощью китайского метода накормить голодных. Когда терапевт согласился с его целью, посчитав ее, однако, не слишком амбициозной, пациент отреагировал описанием более скромного проекта (Вацлавик и другие, 1974).

Кейд и Соусгейт описали случай успешной терапии «неадекватной» одинокой матери, с избыточным весом, в состоянии депрессии. Терапевт в духе заботы о пациентке, постоянно подчеркивал ее негативные и критические высказывания в адрес самой себя. Он делал это, подчеркивая, что у нее есть поводы для отчаяния, намекая, что видимо ситуация еще хуже, чем кажется, предостерегая от слишком радикальных перемен (Кейд и Соусгейт, 1979). (Интересно, что в последствии эта женщина утверждала, что «честность» терапевта была важнейшим и наиболее полезным фактором терапии).

 

119

 

Фишер, Андерсен и Джонс различают три класса парадоксальных стратегий:

  1. Переопределение: это попытка изменить значение или интер­претацию симптомов. Лучше всего это работает с родителями, об­ладающими определенными способностями самовыражения и контроля. Например: молодая одинокая мать жалуется, на то, что ее
    сын становится грубым, как только она приводит домой мужчину. В конце сессии терапевт определил мальчика как очень чувствительного, сознающего, что мать боится снова получить травму так­ же, как она получала от его отца. «Плохое» поведение мальчика, было квалифицировано, как попытка защитить мать от мужчин. Только мужчина, который «действительно ее любит», мог бы вы­держать такую провокацию. На следующей сессии мать объявила о заметном улучшении в поведении сына.
  2. Эскалация— состоит в попытке привести к кризису или увеличить частоту появления симптомов. В виде примера может по­служить случай семьи, в которой ипохондрия отца воспринималась как удерживающая  достаточно сложную систему отношений в семье. Мужчине порекомендовали записывать все свои проблемы как физические, так и психические. Он должен был измерять себе давление каждые пятнадцать минут и два раза в день связываться со своим врачом. Остальные члены семьи получили детальные инструкции как ему помогать. Очень скоро он стал «сыт по горло» этой процедурой и вернулся к нормальной семейной жизни. Эскалация лучше всего подходит семьям с жесткими принципами и высоким уровнем сопротивления.
  3. Изменение направления— это изменение одного аспекта симптома, например, порекомендовав проявить симптомы в конк­ретных обстоятельствах. Женщину с «магазинной фобией» пригла­сили на детально обдуманную прогулку по магазинам. Она полу­чила точные инструкции, где ей должно стать плохо, а где она должна упасть в обморок. За полчаса прогулки чувство паники не появилось; пациентка самостоятельно пошла купить подарок доче­ри. В течение года возвращения симптомов также не произошло. Эта стратегия лучше всего подходит пациентам и семьям с низким уровнем сопротивления. (Фишер и другие, 1981).

Ранние работы Палаззоли и ее группы о семьях аноректиков и шизофреников оказали влияние на развитие семейной терапии (Палаззоли, 1974; Палаззоли и другие, 1975, 1978, 1980). Эта груп­па создала когерентную концепцию о способе, которым симптомы отражают «правила» семейной системы (или «семейной игры»). Они описали важность позитивной конотации, приписываемой оп­ределенным «ролям в семье», а также поведению всех членов семьи, включая того, чьи симптомы являются предметом терапии, несмот­ря на то, какими бы они странными не казались, а, если это воз-

 

120

 

можно, также по отношению к тем членам семьи, которые с помощью манипуляций вводят других в роль жертвы. Всем позициям и видам поведения приписываются мотивы в сущности позитивные — поддержание единства и стабильности семьи «Палаззоли и другие, 1978). Только позитивно определив роль каждого члена семьи в «семейной игре», терапевт может приступить к логичным и последовательным рекомендациям этой «игры», чтобы парадоксальным образом получит изменения. Вмешательства, таким образом, опирались на полную поддержку «гомеостатических» тенденций семьи. Было рекомендовано явно или «имплицитно», «пока» не вводить никаких изменений. Легко заметить, что рефрейминг играет здесь существенную роль: новые значения придаются роли каждого члена семьи. Много внимания уделяется также роли других специалистов, теперь или ранее, привлеченных к этой проблеме (Палаззоли и другие, 1980).

Пэпп также описывает парадоксальные техники, использующие потенциал работы в группах (Пэпп,   1980). Бройнлин и Кейд описали способы использования информации, передаваемой наблюдателями, для вмешательства в систему семьи (1981). Корнвелл и Пирсон сосредоточились на кооперации и координации, необходимой при формулировке такого типа информации (1981). Кейд представил работу об использовании вызванных    конфликтов группы, отражающих невербальные стычки внутри семьи, которая получила рекомендации воздержаться от всяческих перемен пока, группа не справится со своим конфликтом, раскрывая лежащую в его основе дилемму, воспринимаемую в терапии как тупик (Кейд, 1980). Создание таких групп и исходящая отсюда польза и трудности, были рассмотрены членами Института Семейной Терапии в Кардифф в Валии (Кейд и другие, 1986; Спид и другие, 1982).

Не существует однозначного теоретического взгляда на парадоксальную психотерапию. Вацлавик и его группа использовали теорию логических типов Уайтхеда и Расселла (1910-1913) предлагая два уровня изменений: первого порядка и второго порядка. Первый описывает изменения, не приводящие к реорганизации целой системы, второй относится к изменениям в самой системе и ее принципах (Вацлавик и другие, 1974). Парадоксальные техники трактуются как выходящие за пределы первого порядка «намеченных изменений» и приводящие к возможности изменений в области второго порядка.

Викс и Л'Абате предлагают диалектический подход к пониманию существа парадоксальной терапии с помощью модели патологии, основанной на драматургическом треугольнике Карпмана.

(Викс, 1977; Викс и Л'Абате, 1982). Члены семьи колеблются между тремя ролями: палача, жертвы и спасателя. Парадоксальные техники показывают иллюзорность бессилия у жертвы и сил у па-

 

121

 

лача и спасателя посредством рекомендации играть эти роли. Другие авторы подчеркивали важность «неожиданной» точки зрения терапевта в процессе разрушения жестких правил и типов поведе­ния (Кейд, 1991; Палаззоли, 1981). Как заметил Делл, «парадок­сальная терапия, как драмы Пиранделла, остается «набором тех­ник поиска теорий» (1981).

Некоторые авторы пытались установить противопоказания к ис­пользованию этих техник: Фишер, Андерсон и Джонс говорят о че­тырех:

а)  хаотические семьи со свободной изменчивой структурой;

б)  «детские» семьи, где все члены, включая   взрослых, очень инфантильны и ищут в терапевте родителя;

в)  импульсивные семьи, демонстрирующие явную враждеб­ность;

г)   семьи, не уходящие от ответственности с минимальной степенью сопротивления (Фишер и другие, 1981).

Викс и Л'Абате включают сюда клиентов, которые не заинтере­сованы в терапии, социопатов, параноиков, которые могут «почув­ствовать» подвох, а также все те случаи, где существует потенци­альная угроза деструктивных действий, (убийства, самоубийства) (1982). Рорбау и другие считают, что противопоказаниями явля­ются ситуации траура и бесполезной утраты статуса (1977). Ис­пользование парадоксальных техник вызвало множество проблем в области профессиональной этики. Некоторые увидели в них явный манипулятивный подход, нечестный и опасный. Вацлавик и другие (1974), а также Хейли считают, что любая терапия, как и коммуни­кация вообще, в большей или меньшей степени содержит элемент манипуляции. Поэтому, если манипуляции нельзя избежать, мораль­ный долг терапевта состоит в том, чтобы использовать ее для пользы пациента. Хейли отмечает, что делать вид, что амимичный те­рапевт, реагирующий лишь редкими репликами, не влияет на жиз­ненные решения клиента, всего лишь притворство» (1976). С этой точки зрения вопросом не является проблема «манипулировать» или нет, а то, каким образом в данном случае использовать эту ма­нипуляцию для пользы клиента. Аргументом против этой позиций, является отделение неосознанных влияний, присутствующих при любых отношениях, от сознательного манипулирования, с помощью которого терапевт хочет получить желаемые результаты, или взы­вает к содержанию находящемуся вне сознания пациента. Мы, од­нако, должны признать, что иногда терапевты выходили за пределы рамок своих полномочий в отношении парадоксальных техник.

Викс и Л'Абате признали, что в рамках требования професси­ональной этики нельзя использовать парадоксальные техники без глубокого обоснования, как демонстрацию терапевтического искусства или выражения соответственного раздражения, в том слу-

 

122

 

чае, когда нет прогресса в терапии или пациент не высказывает желания к сотрудничеству (1982). Они подчеркивают значение того, чтобы терапевт принимал ответственные решения, основываясь не только на интуиции, но также на дотошном интеллектуальном анализе. Они также утверждают, что им неизвестны случаи, когда парадоксальные техники ухудшили положение какого-либо пациента; самые худшие результаты состояли в отсутствии изменений. Викс и Л'Абате советуют, однако, быть осторожными: «несмотря на то, что нам известны сотни случаев, указывающих на необыкновенную эффективность этого типа техник, эмпирических исследований на эту тему проведено немного» (1982).

 

ПАРАДОКС: ЭМПАТИЯ, А НЕ ОБМАН

Мы не считаем, что парадоксальные вмешательства действуют посредствам силы тактики, обмана или путем создания двойных терапевтических связей, открывающих двери к недоступным ранее областям. Перед лицом необходимости изменить старые схемы мышления или поведения мы все ощущаем амбивалентные чувства. Особенно ярко это выражается в случаях, когда эти схемы относятся к важным для нас измерениям, посредством которых мы придаем смысл своему опыту.

Амбивалентность можно рассматривать, как сосуществование противоположных противоречивых чувств и конструктов, которые появляются, когда мы рассматриваем существенные перемены и которые вызывают разнородные эмоциональные реакции. Некоторые из них легко опознать, другие, однако, остаются не полностью осознанными на уровне инстинктов. Если терапевт слишком сильно идентифицируется с аргументами за процесс перемен, несмотря на то, выражается ли это прямо или косвенно, он определенным образом присваивает, «колонизирует» эти аргументы, оставляя клиенту или семье лишь аргументы, направленные против изменения (или же их версии «да, но»), а также эмоции связанные с ними.

И наоборот, когда терапевт идентифицируется с аргументами пациента или семьи в силу осторожности, против перемен, аналогичным образом они сталкиваются с аргументами против («да, но»), на этот раз, однако, против нынешнего состояния в пользу перемен. Как мы уже упоминали ранее, исследования убеждений показали, что значительно более сильно убеждают аргументы, которые мы сами находим, нежели те, которые нам подсовывают.

Поэтому мы считам, что парадоксальные стратегии делают клиентам посредством полного признания их сомнений, страхов, аргументы за процесс изменений. Если более или менее сознательные аргументы будут «присвоены» терапевтом, пациент имеет тенденцию реагировать «да, но...». Когда, однако, аргументы против пере-

 

123

 

мен признаются правомочными и «присваиваются», возникает тен­денция реагировать «да, но», теперь уже за изменения. Мы созна­тельно пользуемся термином «колонизация», поскольку, несмотря на то, какими хорошими являются намерения колонизатора, сам процесс колонизации всегда снижает способность к самостоятель­ному выбору.

Люди, обращающиеся к терапевту, часто жалуются, что опре­деленный опыт или события случаются в их жизни слишком часто, выходя из-под их контроля; или же определенные переживания или состояния кажутся недостижимыми, несмотря на то, что они жела­ли бы, чтобы они случались почаще.

Если терапевт видит, что чем сильнее пациент старается чего-либо избежать, тем упорнее это возвращается или чем сильнее он стремится достичь желаемого результата, тем больше он ускольза­ет, в этом случае может помочь парадоксальная техника. Нам хо­телось бы подчеркнуть, что нет смысла цепляться за парадокс (или как я где-то слышал «пригвоздить» клиента парадоксом), посколь­ку эти техники хороши, если их используют в меру.

Теперь редко, если вообще до этого доходит, мы обращаемся к скрытому вмешательству. Однако мы не хотим притворяться ан­гелочками, в свое время мы тоже использовали парадоксы. С тече­нием времени наши взгляды изменились. Как и большинство наших коллег, мы больше не рассматриваем терапию в категориях анта­гонизма. Однако в те времена, когда мы видели терапию именно так, краткосрочные терапевты, помогли существенно расширить на­ши знания о способностях людей к изменениям, а также о процес­се терапии, знания, на основе которых новое поколение терапевтов может многое создать.

 

124

 

13. Безответственность и чрезмерная ответственность:

две стороны одной медали*

 

«Благодарность это переодетая ненависть».

Фридрих Ницше.

 

«Любовь, которая никого не желает ранить, все еще является чем-то между эготизмом и эгоизмом».

Жулиан Фэй  (1988).

 

«В любом возрасте ребенок может быть поставлен перед необходимостью взять на себя ответственность в случае смерти одного из родителей или распада семьи. Такой ребенок раньше времени взрослеет и теряет спонтанность, беззаботность и творческий импульс».

Д. Винникотт.

 

Пару лет назад, во время какой-то конференции, я показал видеозапись о семье 17-летней девушки, страдающей булимией и ее 14-летней сестры, у которой появились более серьезные нарушения. Интервью охватывало три поколения: дважды разведенную мать девочек, тяжело работающую и ожесточившуюся бабушку, которая чересчур старалась помогать в семейной жизни.

В комментарии, который я представил, содержалось утверждение, что родители безгранично посвящая себя, прикладывая все свои, силы, но, неохотно беря что-либо взамен, могли вызвать у ребенка чувство неоплаченного долга, вины, отсутствия собственной ценности и убеждение, что он не заслуживает всего этого и не в состоянии отплатить долг благодарности. Тот факт, что родитель не требует этой «платы», только ухудшает проблему. Я представил гипотезу, что такого типа дети могут иметь серьезные проблемы, когда им приходится покидать дом, и что можно назвать четыре типа патологии, вызывающие эффект «отягощения» названными чувствами. Три из них ярко проявлялись на моей кассете.

-----------------------

*Данная глава является отдельной работой Браяна Кейда, которую мы приводим целиком с небольшими изменениями.

 

125

 

Я представил их в следующей последовательности, соответству­ющей возрастанию тяжести нарушений.

  1. Такие люди могут искать оправдания своей жизни и «пла­тить долг», принимая аналогичную роль в отношениях с другими —­ посвящая себя другим и не требуя ничего взамен, особенно от собственных детей. Таким образом, чувство неполноценности и долга передается следующему поколению. Эти люди часто терпят пора­жения в отношениях с внешним миром, оставаясь тесно связанны­ми с родительским домом, а иногда вообще не покидают его.
  2. Они пытаются сбросить ссебя это ярмо, отрицая существование такого «долга». Иногда доходит до экстремальных типов поведения или позиций, не принимаемых семьей или обществом. Эти люди, однако часто остаются в изоляции, полные чувства вины, отчаянно ищут понимания, часто попадая в отношения «палач — спасатель», или, потерпев поражение, возвращаются домой.
  3. Они отступают с поля боя с развитием психиатрических сим­птомов.
  4. Они могут стать очень ответственными представителями раз­личных профессий, ориентированных на оказание помощи другим. Меня удивило, что, несмотря на то, что четвертый пункт я ввел, как шутку, реакция слушателей была очень сильной. Определенная часть их почувствовала себя угнетенной, многие позже подходили ко мне, говоря, что я очень хорошо охарактеризовал определенные аспекты их семейной жизни, их прошлые и современные проблемы. Данная работа является ответом для многих людей, связанных с такими профессиями, представителей которых мы просим присталь­нее присмотреться к этому явлению.

 

Три уровня ответственности

Как говорил один из героев книги Дороты Сейер, лорд Питер Уимзи: «Жизнь это лишь одна чертовщина за другой». Думаю, что члены семьи, лучше могут справиться с таким положением, если в одинаковой степени задействуют три уровня ответственности (конечно, сюда не должны входить периоды кризисов или исключительных обстоятельств):

  1. Ответственность родителя за развитие и благосостояние ребенка, развитие его самостоятельности, а ребенка, когда он вырастет — за благосостояние больных или престарелых родителей.
  2. Супружеская ответственность за продолжительность и развитие супружеских отношений, включая сюда заботу о нуждах и интересах супруга/супруги.
  3. Ответственность за собственные нужды и саморазвитие как отдельной личности,

Чрезмерная ответственность в любой из этих областей, и вслед-

 

126

 

ствие этого пренебрежение другими, приводит к снижению гибкости и увеличивает возможность возникновения проблем.

Один клиент среднего возраста сказал мне, описав многолетние усилия по воспитанию детей (в особенности младшего сына) и уходу за весьма требовательной стареющей матерью:

«Мы поняли, что стали ограниченным набором формальных ролей, что мы не женщина и мужчина, со своими потребностями, которые являются также родителями, супругами, детьми и т. д. Теперь нам кажется, что мы все делали неверно, ничего не достигли. Мы оба полностью исчерпали себя. Мы боимся, что потеряли сына, я боюсь, что потерял родителей, и обоим нам кажется, что мы потеряли себя».

Иван Бошорменый-Наги  (1986) является создателем терапии, основанной на анализе трансакционных схем между поколениями, в категориях подсчета ответственности, справедливости, честности, лояльности и доверия, а также на анализе последствий, являющихся результатом союза, основанного на использовании партнера, особенно, последствия которого ложатся на детей. Эти работы, возможно из-за сложного стиля, определенной тенденции к догматичному морализированию и из-за нападок на стратегическую, структурную, системную и поведенческую терапию, оказали значительно меньшее влияние на семейную терапию, чем они этого заслуживают. Я считаю, что это большая потеря, поскольку они предлагают глубокий взгляд на отношения между поколениями и шаблоны мышления, несмотря на то, что эти работы не поднимают проблему, каким образом конкретные, мыслительные и поведенческие шаблоны возникают, закрепляются и передаются далее.

Рассуждая о последствиях чрезмерной ответственности, Бошорменый-Наги и Спарк утверждают:

«Во всех значительных тесных межчеловеческих отношениях присутствуют элементы: давать и принимать, относиться к кому-либо честно или нечестно, брать и не отдавать или получать, не имея возможности отблагодарить. Мученичество или излишняя жертвенность, превращение кого-либо в козла отпущения, являются иллюстрацией отсутствия равновесия и взаимности в связях. Эти связи стимулируют чувство вины и эмоционального долга, могут вызвать отчаяние — из-за чувства неспособности заплатить по семейным счетам — ни посредством эмоциональных инвестиций, ни конкретными поступками.

Поскольку мы исходим из принципа, что ребенок получает от родителей и имплицитно он в долгу по отношению к ним, нежелание родителей принимать, мы воспринимаем также негативно, как и неспособность давать» (1984).

 

127

 

ФОРМАТИВНЫЙ ОПЫТ

Тенденция принимать роль «сверхответственности» (или, наоборот, избегать ответственности) может исходить из ряда раз­нообразных формативных ситуаций, из которых в моей практике я чаще встречался со следующими:

  1. Хаотическое и конфликтное окружение, несчастное и отталкивающее, где ответственность (часто угнетающую) над этим хаосом и опеку над другими, родители или другие взрослые переклады­вают на ребенка. Хотя это требование   ставится более или менеепрямо, ребенок редко награждается за свои усилия, которые считаются очевидными, зато часто получает критику и насмешки. В результате ребенок всегда страдает от чувства низкой самооценки и воспринимает семейные проблемы как подтверждение своего поражения.
  2. Хаотичная, конфликтная и отталкивающая среда, где ребенок сам берет на себя чрезмерную ответственность, пытаясь таким образом контролировать хаос и заботиться о других членах семьи (детях или взрослых). Так же, как в случае предыдущей группы, он
    редко получает их благодарность. То, что он делает, считается естественным, часто травмируя его чувства. Ребенок страдает от низкой самооценки и обвинений.
  3. Хаотичная или излишне контролируемая, жесткая безрадост­ная среда, где ребенку навязывается роль родителя, впутывая его в отношения со взрослыми, за которые он в результате становится ответственным.
  4. Хаотичная или нехаотичная среда, где ребенок ощущает себя недостойным получателем, что является поводом к постоянным актам самопожертвования. Особенно это касается  ситуации, где этот взрослый не в состоянии или не желает принять ничего взамен
    от ребенка.
  5. Опыт бытия нежелаемым, отброшенным, использованным, козлом отпущения, ведет к позиции «я плохой» (в противном случае со мной бы этого не случилось), и впоследствии к постоянно возобновляемым попыткам найти принятие (пытаясь быть «хорошим») или согласившись быть «плохим».

Существенную роль здесь играют определенные культурные мифы, касающиеся значения отношений и ответственности. В боль­шинстве культур от женщин ожидается ответственность за воспита­ние детей и эмоциональный климат в семье. Все еще существует множество мифов о «естественных» различиях в поведении между мужчинами и женщинами: мужчины должны быть храбрыми и бо­лее сильными, более рациональными, агрессивными и сексуальны­ми, у них лучше развито абстрактное мышление. Эти черты все еше чтутся традицией и воспринимаются как положительные качества.

 

128

 

Женщины считаются более эмоциональными, терпеливыми, любящими и т. п. Я также считаю, что религиозность, подчеркнутая послушность, вина, покорность, утверждение, что большим благословением является давать, нежели брать, часто является чертой формативного общества, где один (или более) взрослых посвящает себя другим. Данная работа в основном занимается ситуациями, где сверхответственность или ее отсутствие, стали значительными чертами, однако эта проблема касается в большей или меньшей степени всех семей, также как и других групп.

 

КОНТИНУУМ   «ОТВЕТСТВЕННОСТЬ – БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ»

Без сомнения, негативные конструкты «я», а также конструкты, касающиеся связей с другими (Келли, 1955) являющиеся результатом опыта жизни в среде того типа, которая описывалась выше, могут вести к тому, что из всего разнообразия «желаемых решений» проблем, выбираться будут те, которые приближаются к одному из двух полюсов следующего континуума:

 

 

СВЕРХОТВЕТСТВЕННЫЙ

различные попытки контроля связей посредством принятия полной ответственности и внедрения своего понимания о том «как должно быть»

БЕЗОТВЕТСТВЕННЫЙ

различные попытки избежать контроля посредством бунта или неадекватного поведения


 

Это противоположности диалектического единства в области личных конструктов. Каждая из этих крайностей может быть достигнута, и они могут использоваться попеременно, если какой-либо шаблон укоренится в каких-либо отношениях, сила самоисполняющихся пророчеств и ожиданий других обычно закрепляют человека на одном из полюсов.

Работа Стефенс касалась опыта пятидесяти девочек подростков, предпринявших попытку самоубийства. Оказалось, что у них было много общего: все они происходили из семей, которые отягощали их чувством вины, злости, низкой самооценкой, депрессией
(1987). Однако она с удивлением обнаружила существование двух противоположных схем адаптации, которые назвала «Хамбл Пай» и «Чип Трилс».

 

129

 


 «ХамблПай»

(покорный ребенок)
характеризуются:

—  чрезмерным конформизмом,
усиленными попытками достижения удовлетворения;

— стремлением к совершенству,
поддерживая себя рекордными достижениями;

—  ответственностью, на основе вины, чувства поражения;

—  отождествление себя с проблемами семьи, которые становятся собственными проблемами;

—   попытками контролировать
элементы своей жизни посредством компульсивной, даже параноидальной  привязанности к жестким правилам и стандартам (иногда заимствованным у
других, но часто и своих);

—   уменьшение своих прав и нужд;

—  самопосвящением, ставя себя позади других;

—  мученичеством.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 «Чип Трилс»

(дешевые эксцессы)
характеризуются:

—  бунтом и протестами, озлобленностью на окружающих, семью;

—  плохими оценками, пропуском уроков;

—  применением наркотиков, алкоголя,    беспорядочной сексуальной жизнью;

—  сильными, иногда экстремальными    реакциями   против контроля другими;

—  взросление с чувством, что тебя ненавидят, собственной ненавистью; частыми   внезапными физическими конфронтациями с членами семьи и с парнями: множеством нестабильных

связей за пределами семьи.

 

 

В группе «Хамбл Пай» большинство происходило из среднего класса, где злость и истерики не принимаются, а считаются доказательством собственной «никчемности».

В группе «Чип Трилс» девушки в основном были из рабочих семей, где агрессия более приемлема и вследствие чего легче возникают реакции экстремального ее выражения. В первой группе было больше шансов существования многократных попыток самоубийства. Стефенс утверждает, что: «Клинические применения схемы «Хамбл Пай» весьма существенны», поскольку показывают существование группы риска не распознанной ранее ни исследователями, ни работниками служб профилактики самоубийств. Группа «Чип-Трилс» обращает внимание на себя и свои проблемы, в то время как «Хамбл Пай» остаются невидимыми. Как замечают Бошорменый-Наги и Спарк: «Ребенок, с которым плохо обращаются, часто  превращается в симбиотично доминирующего родителя (1984). «Акты бунта и бегство посредством сепарации не решает

 

130

 

проблем ребенка. Они лишь глубже вовлекают его в чувство вины, вызванное провинностью. Многие дети становятся злыми, амбивалентными пленниками долгов, которые невозможно отплатить». Или же, как пишет Стефенс: «Обе схемы поведения — «Чип Трилс» и «Хамбл Пай» — оказались в основном дисфункциональны для этих женщин. Ни одна из них не отражала углубляющегося чувства беспомощности, которое перевешивало все другие чувства» (1987). Представительницы каждого полюса континуума имеют тенденцию выбирать партнера с такими же проблемами. Схемы, которые в таком случае развиваются, вероятнее всего будут принадлежать к одной из следующих трех групп:

1.  Оба могут создавать сверхответственный союз, чтобы таким образом заняться воспитанием детей (которые с большой степенью вероятности будут иметь проблемы, связанные с ответственностью и доверием) или иметь дело с другими членами семьи, внешним миром, включая сюда людей из группы 2, или выполнять работу, связанную с помощью другим. Они создают скрытые группы, так как в случае «Хамбл Пай» и часто выглядят как образцовые граждане.

2.  Оба могут вступить в хаотическую и безответственную коалицию, зависимую, хотя и враждебно настроенную по отношению друг к другу, от усилий ребенка нагруженного ролью родителя, усилий других членов семьи или внешнего мира — общественной помощи, соседей, полиции и т.д. (а также людей из группы 1).

3.  Они могут создавать комплементарный тип отношений, где один из них, становится ответственным и адекватным обратно пропорционально второму партнеру - неответственному и неадекватному. Как утверждают Бошорменый-Наги и Спарк: «Слишком ожидающие адекватности члены семьи могут быть полностью зависимыми от неудач неадекватных членов семьи» (1984). Я хотел бы также добавить, что недостаточно адекватные члены семьи могут быть полностью зависимы от неудач слишком адекватных членов семьи.

Шарон была младшей из четырех детей в семье. В возрасте 20-ти лет она уже второй раз вышла замуж, на этот раз за резкого молодого человека с криминальным прошлым, который бил ее и двух ее детей (сейчас они находятся под защитой общественной опеки). Шарон в этот период принимала наркотики, ее признали недостаточно ответственной, чтобы обеспечить воспитание детей. Ее родители утверждали, что с тех пор, как ей исполнилось 14 лет, она является для них постоянным источником проблем.

Мать Шарон описала себя как воспитанную в условиях очень тяжелого, трудного детства. Ее отец бросил «неадекватную» мать, а ей пришлось раньше времени принять на себя бремя ответственности, что научило ее суровой самооценке. Она росла с твердым

 

131

 

убеждением, что ее дети будут воспитываться по-другому и никог­да не испытают одиночества и грубости, которые выпали на ее долю. Поэтому свои нужды она всегда отодвигала на дальний план, ничего не требуя для себя. Она была очень осторожна с мужчина­ми. Оценивала себя по очень высоким стандартам ответственнос­ти за других и способности отдавать. Она жила в постоянной го­товности удовлетворять нужды семьи. Когда ей казалось, что она не справляется, она чувствовала себя виноватой. И вот теперь она потерпела поражение: старшая дочь с ребенком покинула мужа и вернулась домой (в большей степени ответственностью за внука обременили бабушку), единственный сын был инвалидом, из-за врожденного дефекта глаз, третий ребенок - дочь, боролась, без особых результатов, за сохранение своего брака. В довершение ко всему младшая дочь — Шарон вступила в серьезное противоречие с законом. Она, однако, считала своей обязанностью защищать Ша­рон перед законом и от происходящей от разочарования, злости своего мужа (Шарон была его любимой дочерью).

Отец Шарон был ребенком «случайно зачатым в разбитой семье», большую часть своего детства он провел в детских домах. Он говорил: «Мать делала, что только могла, но не могла справить­ся с таким количеством детей. Я не могу на нее обижаться. Она была просто святой». Это был тяжело работающий мужчина, очень осторожный и сдержанный в отношениях с другими. Он беспоко­ился о том, что его любовь к детям была отодвинута на второй план постоянной активностью его жены. Он признал, что его роль в семье касалась второстепенных вопросов, он не мог легко выра­жать свои чувства, он говорил тяжело и взволнованно о том, как трудно ему было уговорить жену, чтобы она занялась собой. Все деньги, которые он ей давал, шли на детей. Когда он покупал ей платье, она говорила, что это ни к чему и часто относила назад в магазин, обменивая на что-нибудь для детей или внуков. Свою роль в семье он видел, как зарабатывающего на жизнь, с чем хо­рошо справлялся. Однако казалось, что он воспринимался женой определенным образом, как еще один ребенок. Из-за скромного вы­ражения эмоций, как в роли отца, так и мужа, постоянной работы вне дома, у жены было чувство, что она предоставлена самой себе, что у нее нет поддержки, ее не ценят, что подтверждала ее низкая самооценка и убеждение, что вся ответственность за семью лежит на ней. Отец признал, что был разочарован тем, что случилось с Шарон, но «она должна доказать, что достойна доверия перед тем, как вернется домой».

Во время встречи со мной, Шарон признала, что не любит се­бя. Сказала, что на данный момент ее не интересуют ни секс, ни мужчины. Вероятно, она попала в ловушку, которую, шутя, выразил Граучо Маркс: «Я никогда бы не стал членом клуба, который бы

 

132

 

меня пригласил». Поскольку она так низко себя оценивала, она не могла доверять никому, кто мог бы признать в ней потенциальную партнершу. Однако она начала стабилизировать свою жизнь и имела надежду вернуть своих детей. Она очень переживала то, что муж ее оставил, однако/обвиняла лишь себя и хотела доказать ему, что изменилась. Она идеализировала родителей и хотела быть такой же, как ее мать. Как и ее мать, она начинала видеть себя в категориях того, что дала другим, что для них сделала, причем акцент ставился скорее на материальный аспект воспринимаемого таким образом материнства. Она ставила себе недостижимые цели, чтобы «догнать то, чего не смогла отвратить», причем, будучи практически уверенной, что это не удастся.

Мать Шарон была очень обременена чрезмерной ответственностью, за которую она не получила ли благодарности, ни признания. Отец был «покинутым» ребенком, не способным к агрессии, поскольку мать была «святой» и делала, что могла. Он рос в детских домах, где практиковали уступчивость, а не индивидуальность. Эти двое поженились и создали, таким образом, комплементарный союз, где она была «сверхответственной», а он «не слишком адекватным», скорее пассивным членом семьи. Их дети были адресатами альтруистической самоотдачи. Теперь все они начинали проигрывать во внешнем мире. Старшая дочь вернулась домой, став, в значительной степени, зависимой от матери, запустив заботу о собственном ребенке. Шарон  пыталась отбросить «обязанности», создавая поспешные хаотические связи. Однако сейчас она хотела вернуться домой, начать соперничать с матерью и получить заново любовь отца, отказавшись от права на собственную жизнь, чтобы тем самым продолжить традицию семьи посвящать себя детям.

Случай этой семьи был передан мне с ясной целью (она была сформулирована на собрании, посвященном анализу случая, где царил весьма скептический взгляд на то, что вообще возможно что-то изменить), согласно которой я должен был попытаться помочь Шарон решить проблему низкой самооценки и склонить ее постепенно взять на себя ответственность. Этих целей удалось достичь, так что вскоре ей вернули детей, с которыми она стала жить отдельно от родителей. Добиться этой цели удалось, однако, не благодаря работе с Шарон, с которой я ограничился короткой дискуссией о возможных проблемах, и также не благодаря работе со всей семьей, но главным образом с помощью встреч с матерью, во время которых я убеждал ее стать более эгоистичной, меньше помогать детям. Этого удалось достичь путем описания ее нового поведения как трудной, но необходимой с ее стороны жертвы для того, чтобы помочь дочери получить обратно своих детей. Интересно, что очень скоро путь «эгоизма» понравился ей, не от   чувства ответственности, а потому, что приносил ей много удовольствия, ей по-

 

133

 

нравился опыт иметь, а также потому, что это сильно улучшило ее отношения с мужем. Первый раз она купила себе новое, достаточно дорогое и красивое платье, вместо многофункционального, на все случаи. Она стала говорить «нет» на требования детей, что внача­ле было для нее очень сложно. Шарон и ее дети, освобожденные от своих «обязательств» заново открытой свободой матери и улуч­шившимися отношениями между родителями, начали брать больше ответственности на себя.

Центральное значение для достижения позитивных результа­тов терапии имело, во-первых, старательное изучение связей между поколениями, касающихся матери и отца, так, чтобы оба смогли увидеть в самих себе последствия чувства «долга» и «никчемнос­ти», которыми были озабочены в детстве. Во-вторых, концентрация на определенных типах поведения, поддерживающих шаблоны, или обход поведения, блокирующего это. Например, рекомендовали ма­тери, чтобы она оставалась с ребенком лишь раз в неделю, вместо того, чтобы заботиться о нем круглосуточно, чтобы она готовила обед из одного блюда строго в определенное время. Вместо того, чтобы жаловаться и разогревать пищу для опоздавших, ей нужно было сказать, что, к сожалению, обед уже закончился, но можно взять что-нибудь из холодильника, а она заодно, с удовольствием выпила бы стакан чая.

 

СИСТЕМЫ ПЕРСОНАЛЬНЫХ КОНСТРУКТОВ

Вне зависимости от того, какой опыт передается от поколения к поколению, повторяемость специфических интеракций, являю­щихся результатом ограничений актуальных систем конструктов поддерживает стереотип. Вот несколько наиболее распространен­ных примеров, ограничивающих персональных конструктов:

«Если я буду терпеливым, любящим и лояльным, несмотря на то, как он/она со мной обращается, тогда в итоге...»

«Мои достижения это мой долг, это минимум того, что я дол­жен сделать. Я не имею права гордиться этим».

«Я сделаю все, чтобы мои дети не прошли через все то, что прошел я/мы».

«Я неудачник, может мне удастся достичь...»

«Я ценен настолько, сколько мне удастся сделать для других, и так это будет ничто, в сравнении с тем, что я должен сделать».

«Чтобы я ни делал, я делаю это плохо или недостаточно хо­рошо».

«Я никогда не отплачу мой долг благодарности за то, что мне сделали, я совершенно не заслужил этого».

«Я не слишком ценю своих родителей за то, как они со мной обходились. От тебя я, однако, ожидаю полной и добровольной ло-

 

134

 

яльности (хотя подозреваю, что, в конце концов, тыокажешься недостойным доверия)»,

«Мое счастье — это счастье других». Или: «Счастье других я ставлю выше своего, независимо от того, чего бы это мне не стоило».

Такие конструкты записываются в своды жизненных правил. Как сказал Сартр: «Человек всегда выдумывает истории, живя в окружении историй о себе и о других. Все что с ним случилось он видит сквозь их призму, пытаясь прожить свою жизнь так, как если бы он их рассказывал» (1965). Когда я спрашиваю пациентов о влияниях поколений на основу их конструктов, я не стараюсь показать им то, что существует, но предлагаю взглянуть на это «как если бы...».

В этом состоит разница между мной и ориентированным на психоанализ подходом Бошорменого-Нагого. Джордж Уолд, американский ученый, считал, что «мы скорее являемся продуктами издательского, нежели авторского процесса». Процесс психотерапии видится мне в определенной степени подобным на переиздание: обзор истории данной личности и помощь в написании заново некоторых ее парарафов. Также как и Сартру, «мне не нравится слово — психологический. Не существует ничего психологического. Скажем, скорее некто может слегка улучшить биографию определенной личности» (1965).

 

«НЕ ДЕРЖАТ СОБАКУ, ЧТОБЫ САМОМУ ЛАЯТЬ»

Кейт и Витакер (1985) считают, что «родители могут не справиться с воспитанием, если они становятся слишком:

—  насаждающими дисциплину        — жесткими

—  амбивалентными                           — всепрощающими

—  решительными                              — ненормальными

—  оберегающими                              — многообещающими

—  любящими                                     — нетерпеливыми

—  неприступными                             — снисходительными.

 

Похоже на то, что если один из супругов начинает, независимо от мотивов, делать чего-либо слишком много, то остальные люди или партнер, если не вступают в открытое соперничество, будут выражать обратную тенденцию, демонстрируя все более противоположное поведение. Например, часто встречается сочетание: родитель, которого дети считают слишком строгим и другой родитель, который это компенсирует, становясь все более терпимым. В ответ на это первый начинает еще больше внимания уделять дисциплине, что вызывает усиление поведения второго и так далее, пока родители не станут абсолютно противоположными. Несмотря на

 

135

 

то, что не существует абсолютной доброты и абсолютной суровости в семье (фон Нойман и Моргенштерн, 1944), часто именно так это и выглядит. Другой распространенный шаблон встречается там, где один партнер пытается убедить или заставить второго сильнее выражать свои чувства. Это очень скоро поляризирует их.

Однажды к нам обратилась супружеская пара на грани кра­ха, а терапия должна была быть «последней попыткой объедине­ния». Она была очень чувствительной, эмоционально открытой, полной экспрессии. Он был эмоционально холодным рационалистом. Она все время пыталась заставить его раскрыться. Он восприни­мал ее как абсолютно иррациональную личность, всегда им недо­вольную. Они решили разойтись, а я старался, чтобы это произош­ло без потери взаимного уважения. Через несколько месяцев при­шла другая женщина. Она считала себя открытой, чувствительной и полной экспрессии. Мужа охарактеризовала как холодного, бес­чувственного, безэмоционального. Я спросил, с какой целью она пришла. Оказалось, что она недавно встретила мужчину, который является противоположностью мужа: он теплый, понимающий, очень хорошо выражающий свои эмоции и чувствительный к окружающим. После нескольких вопросов оказалось, что это мужчина из предыдущей пары.

Также происходит и с ответственностью. Если один человек становится сверхответственным, он как бы забирает часть ответ­ственности, которую они должны были разделять. В итоге второй человек отвечает противоположным — некомпетенцией, безответ­ственностью. Если кто-то покупает собаку, а потом сам лает, когда стучатся в дверь, с какой стати собаке просыпаться и слезать с ди­вана? Замечая отсутствие компетенции и ответственности у парт­нера, у нас появляется повод, чтобы стать еще более ответственным и так далее.

Если такого типа поведенческий шаблон наложится на персо­нальные конструкты, поляризация и ее закрепление происходят молниеносно.

Поскольку сверхответственный человек работает постепенно все больше, существует возможность, что его партнер, испытывая все увеличивающуюся злость, дисквалификацию и чувство вины, будет все более некомпетентным и безответственным, взваливая, таким образом, очередную дозу ответственности на первого человека и т. д. Если первый человек имеет конструкт, который делает невоз­можным отказ от своей позиции, невозможной также становится позитивная реакция на требование, направленное другим быть бо­лее ответственными. Он всегда будет первым, ожидая и осуждая, всегда навязывая свое собственное определение того, что является истинной ответственностью. Даже если он согласится на минутное отступление, ясно дает понять, что отступает только до тех пор по-

 

136

 

ка второй человек не подстроится к его пониманию того, как должно быть.

Все усилия противостоять жестким, завышенным и иногда паранойяльным требованиям другого человека, только усугубляют проблему. Чем дольше выплата долгов кажется невозможной, тем сильнее становится чувство «обязанности» и благодарность превращается в «скрытую ненависть». Никто, однако, не делает это из плохих побуждений. Каждый делает то, что он считает наилучшим в данной ситуации, согласно своим конструктам. Попытки решить такие проблемы, видятся с каждой стороны совершенно по иному и становятся элементами порочного круга. Поэтому важно брать во внимание не только длительные стереотипы, передающиеся от поколения к поколению, но рассматривать  также интеракционные детерминанты здесь и сейчас. Как уверяет Фиш и его сотрудники, «Если возрастание и удержание проблемы мы признаем за замкнутый круг, где в основе поведения, удерживающего проблему, лежат добрые намерения, изменение этого поведения должно разорвать такой круг, давая начало решению проблемы» (1982). Другими словами, «уменьшение поведения определенного типа» может привести к уменьшению количества поведения другого типа. Основываясь на собственной практике, я считаю, что заниматься исключительно интеракционными компонентами проблемы без детальной проработки «биографии» поколений и работой над ее «переизданием» мало эффективно по отношению к ситуации, где данная проблема вросла в шаблон сверхответственности/ безответственности» многих поколений.

Ко мне пришла женщина, страдающая от острых приступов страха. Она недавно ушла от мужа и взрослых детей, пытаясь начать новую, самостоятельную жизнь. Она переехала из маленького городка в Сидней. Ее мужем был «соседский парень», ее первый мужчина. Она вышла замуж в возрасте 18 лет, поскольку как она сейчас понимала, обе семьи и весь городок ожидали этого от них. Она прожила 22 года в скуке. Муж был приятным, тяжело работающим мужчиной, а она очень страдала, что так его травмировала. Однако она была уверена в правильности своего решения.

Непосредственной проблемой была мать, которая каждое воскресенье утром звонила и в течение часа остро критиковала, требуя возвращения к «бедному, несчастному мужу, который тебя так любит, и ничем не заслужил такую боль. О лучшем муже нельзя даже мечтать». Через час бесполезных стараний убедить мать, пациентка превращалась в «океан чувства вины и бессильной злости». Каждое воскресенье она выпивала почти целую бутылку шерри, а в следующие два или три дня с облегчением бралась за работу. В конце недели она начинала думать о предстоящем разговоре, и появлялся страх.

 

137

 

Она описала свою мать как очень консервативного человека, доминирующую в семье «мученицу». Она всегда командовала в семье с помощью приступов мигрени и бесконечной, тяжелой рабо­ты. После изучения связей между поколениями, я предложил спо­соб, с помощью которого она могла бы попытаться справиться с матерью по телефону. Она должна была в самом начале разгово­ра спокойно, не повышая голоса сказать: «Я знаю, что ты обеспо­коена и мне очень жаль. Я не хотела причинить тебе хлопоты, но я должна сама со всем этим справиться и не хочу об этом сейчас говорить». И ничего больше, даже если бы пришлось многократно это повторить. Ей абсолютно запрещалось оправдываться, просить мать или любым другим способом объяснять свое поведение.

Когда мать позвонила, пациентка отреагировала согласно пла­ну. На другом конце провода наступила тишина, после которой мать решила проигнорировать услышанное, продолжив требовать от дочери «покончить с этими глупостями». Женщина повторила свой текст. В целом ей пришлось повторять его 15 раз, однако это было намного меньше, чем она предполагала. Мать неожиданно стала более сговорчивой и впервые проявила интерес к тому, как дочь справляется, как дела на новой работе и т. п. В конце беседы, вместо того, чтобы как всегда потребовать, чтобы дочь взяла себя в руки и вернулась к своим обязанностям, мать пожелала ей уда­чи, попросила заботиться о себе и сказала «благослови тебя Бог, дорогая». Во время следующих переговоров, несмотря на то, что дочери приходилось повторять свое заклинание, оно постепенно становилось ненужным, поскольку мать стала проявлять все больше понимания и, наконец призналась, что были такие моменты, что и она «хотела бросить все». Клиентка в этот момент вспомнила, что я говорил о том, как тяжело может быть матери, столько вложив­шей в традиционную модель семьи, признаться себе, что могли су­ществовать и другие пути. То, что сделала дочь, могло прояснить ее собственные, уже потерянные возможности.

Важно было не войти в открытую или тайную коалицию против матери, поскольку даже если бы это принесло определенные ре­зультаты на определенное время, в результате это наверняка углу­било бы ее чувство вины. Как пишут Бошорменый-Наги и Спарк: «Развод может вызвать чувство вины, а оно является самым боль­шим препятствием на пути к настоящему автономному освобожде­нию» (1984). Переработка семейной истории так, чтобы дефектный стереотип, а не родитель, являлись проблемой, которую необходи­мо решать, означает, что терапевтическая техника становится спо­собом, ограничивающим влияние стереотипа, а не путем борьбы с матерью.

Супруги, о которых я упоминал раньше, беспокоились, что по­терпели поражение в воспитании своего сына, не слишком хорошо

 

138

 

заботились о родителях мужа и что потеряли взаимный контакт. Младший сын, которого в детстве определили как сверхвозбудимого, всегда был трудным ребенком, теперь в 20 лет, становился еще сложнее и недавно пытался отравиться. Ясно было, что в последние 20 лет они не обращали внимания на свой брак и свое развитие в пользу детей, а позднее и матери мужа, которая как он признал «имела над ним нездоровую власть» в период его брака. Они с тоской говорили об отпуске, многолетней мечте — путешествии вокруг Тасмании. Они собирались реализовать эту мечту, когда дети станут самостоятельными. Я подискутировал с ними о том, как их невнимание к себе явилось частью стереотипа, поглотившего, по меньшей мере, три поколения. Я предложил им серьезно обдумать выезд в отпуск в течение ближайших трех недель (муж работал в университете и ему предстоял долгий отпуск), и о своем решении проинформировать семью, но не рассматривать его с ними, не прося разрешения ни у детей, ни у матери. Это был важный элемент — не оправдываться и не убеждать, если кто-нибудь из членов семьи был бы против. Они смеялись, когда я предложил им ехать, если они действительно этого хотят, а не для того, чтобы показать, что слушаются терапевта. Через пару дней они позвонили с просьбой отложить следующий визит из-за выезда. К их удивлению семья ничего не имела против, а младший сын решил даже на это время переехать к приятелю.

 

ВЫВОД

Поляризованный и хронический стереотип сверхответственности и безответственности укореняется в семье как вертикально, традицией многих поколений, так и горизонтально, повторяющимися последовательностями поведения, отражающими ограничивающие персональные конструкты. Терапия семейных проблем такого типа, должна брать во внимание как мотивы, передающиеся от поколения к поколению, приводящие к низкой самооценке, чувству вины и т. п., так и интеракционные шаблоны здесь и сейчас, которые укрепляют и усиливают проблемы, а также конструкты, через призму которых наблюдается ситуация. В процессе анализа и «переиздания» предметом «обвинения» становятся трансакционные шаблоны поколений и персональные конструкты. В этом случае легче склонить клиента работать над шаблонами поведения по отношению к конкретным проблемам, возникающим в актуальных отношениях.

Приведенные здесь случаи, были подобраны так, чтобы лучше раскрыть вопрос, и не имеют целью показать, что проблемы этого типа могут быть решены посредством простых поведенческих рекомендаций (хотя и такое иногда случается) и не потому, что легко убедить клиентов принять взгляд полностью противоположный тому, во что они верили столько лет.

 

139

 

ФИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Это случай 35-летней женщины, пришедшей по поводу затя­нувшейся депрессии, Это была тяжело работающая женщина и мать, хозяйка до болезненности чистого дома, единственный ребе­нок «суровых ирландских католиков». Она всегда была хорошей девочкой и не помнила, чтобы хоть раз в жизни бунтовала. Она постоянно боролась с чувством низкой самооценки и несовершен­ства. «Я такая самолюбивая. У меня двое великолепных детей, хо­тя мне иногда бывает с ними трудно, и муж, который тяжело работает, чтобы обеспечить нам комфортную жизнь». Я поделился с ней мнением, что большинство людей сидевших в кресле в моем каби­нете и признавшиеся, что они самолюбивые, не имели ни малейше­го понятия, что это значит. Она согласилась, что сколько себя пом­нит, не находит ничего, что сделала для себя и признала, по край­ней мере интеллектуально, что самолюбие иногда необходимо, и что оно является чем-то плохим лишь когда чрезмерно. Она приняла, хотя ей трудно было уловить эту идею, что определенный рост уров­ня самолюбия в ее случае хорошо скажется на ее детях. В конце сессии она согласилась подумать над моим мнением о том, чтобы следующие пару недель позволить себе некий спонтанный самолю­бивый, даже слегка коварный поступок.

На следующую встречу она пришла с хитрой улыбкой. Пару дней назад, отправив детей в школу, она вернулась на кухню, чтобы помыть посуду (старательная уборка всего дома было ее ежеднев­ным занятием). Посмотрев на гору посуды, она к своему удивлению сказала: «Черт с ним, это подождет». Не долго думая, она решила пойти на пляж. Она еще ни разу не была там без семьи. Ее купаль­ник был уже не модный, она поехала на пляж и пошла в магазин. Сначала она хотела купить закрытый купальник, но увидела что большинство женщин, многие из которых были в ее возрасте, поку­пали бикини. Она набралась смелости и тоже купила бикини. Она была страшно напряжена, но поняла, что в магазине никто не об­ращает на нее внимания.

Через некоторое время, проведенное на пляже, она заметила, что многие женщины носят лишь нижнюю часть бикини.

«...И тогда мне пришла в голову такая безумная мысль!» И те­перь еще ее семья не знает, что она загорала без лифчика. («Мои родители были бы в ужасе от этого»). Она уже не страдает от депрессии и чувствует себя более уверенно. Она считает, что ей стало легче справляться с детьми, и что муж стал более чувстви­тельным. «Я больше не делала этого и вероятно не сделаю. Бики­ни я затолкала в самый угол шкафа. Важно, что я знаю, что оно там, и что если мне захочется, я смогу сделать это еще раз».

 

140

 

ЭПИЛОГ

Мы хотели бы закончить предостережением терапевтам краткосрочного и других направлений от несколько опасного терапевта Моше Тальмона. Он автор книги «Терапия одной сессии». Одно название вызывает дрожь у нас и у всех, кто занимается частной практикой (Тальмон, 1990). Заинтригованный количеством клиентов/пациентов, которые появляются лишь на одной сессии, и которых во многих системах терапии называют «выпавшими», Тальмон решил изучить этот вопрос, начиная со своих клиентов такого типа.

«Я несколько боялся того, что может открыться, однако результат моих опросов был даже слишком хорошим: 78 % из двухсот пациентов, с которыми я связался, сообщили, что получили то, чего хотели в течение одной сессии и лучше или значительно лучше противостояли своим проблемам, приведшим их на терапию (1990).

Он также установил, анализируя практику тридцати психиатров, психологов и социальных работников, что терапия в течение одной сессии не была чем-то необычным.

Эта работа была впоследствии расширена. Вместе с двумя коллегами Майклом Хойтем и Робертом Розенбаумом, Тальмон начал более формальную программу исследований. Среди людей, с которыми он встретился, которые посетили лишь одну сессию, 88 %, считало, что наступило улучшение или «значительное улучшение»; 79 % считало, что одной сессии полностью достаточно, а 65 % испытали также изменения в других сферах жизни, отличных от начальной проблемы.

По просьбе Тальмона, Мордекач и Каффман, директор «Киббутц Чайлд энд Фэмили Клиник» в Израиле, провел исследования. Результаты были схожими.

В своей книге Тальмон дает ясные и исчерпывающие данные об эффективном ведении терапии одной сессии. Приведенные примеры доказывают, что можно значительно помочь как людям с довольно определенными трудностями, так и людям, страдающим от депрессии, страха, избыточного веса, насилия в семье посредством одной сессии.

 

141

 

Очевидны также причины, по которым эти исследования необходимо признать исключительно вредными. Большинство из нас неплохо себя чувствуют благодаря частной практике, когда пациент приходит на 5 или 6 сессий. Эта цифра является средней согласно исследованиям. Если разойдется информация, что одна сессия может быть настолько полезной, мы можем пойти по миру или искать дополнительные занятия для того, чтобы заработать на жизнь.

 

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ  НАПОСЛЕДОК

Как краткосрочные терапевты, мы часто встречаемся с вопросами типа: «Да, но если бы...», которые задают коллеги. Например:

«Хорошо, а что было бы, если бы ее депрессия имела клинический характер, а тенденция покончить жизнь самоубийством бы­ла реальной?»

«Да, но если бы родители отказали в поддержке, поскольку проблемы их ребенка маскировали их супружеские проблемы...?»           

«Ладно, но что бы произошло, если бы у него были склоннос­ти к насилию?»

Такие вопросы являются попыткой понять принципы и ценности краткосрочной терапии. Однако случается, что спрашивающий скорее принимает определенную позицию по отношению к тому, как, по его мнению, нужно было бы поставить диагноз в этом случае и вести терапию, чем ждет ответа. Один из коллег разрешил нам воспользоваться рассказом, который он придумал для того, чтобы отвечать на вопросы этого второго типа:

Один клиент, которого бросили родители в возрасте двух лет, был воспитан труппой горилл, живущих в складах у доков Сан-Франциско. После того, как ему удалось научиться английскому языку по обрывкам газет, выкопанных из мусор­ных куч, он начал бороться с дилеммой лояльности в войне, идущей между испаноязычными уличными бандами и ста­дами горилл, одновременно ощущая денационализацию испаноязычных банд и культурную опасность для горилл. Когда он уже смог стать личностью, а не просто представителем при­матов, он проник в церковь, где его систематически сексуаль­но использовали множество людей, пока, в конце концов, не стал членом сообщества и занялся помощью молодым без­домным гориллам. В течение терапии нам приходилось бороться с навязчивыми мыслями о выскакивании из-под шлаг­баума на автостраду, мы также решили не информировать власти о его все еще актуальной и совершенно серьезной клас-

 

142

 

сификации приматов по отношению к авторитетам. Мы решили поделиться с ним нашим собственным опытом, из того периода, когда нам еще нравились бананы. Мы, конечно, не можем дать ответы на вопрос «что бы произошло, если бы он воспитывался в стаде жирафов?» (Майкл Дюррант, 1992).

 

143

 

СОДЕРЖАНИЕ

Вступление             .......................................................................................................................... 3

Введение                ........................................................................................................................... 5

1.  Краткосрочный подход к терапии: обзор точек зрения       ……………..…........... ............  8

2.  Что происходит в голове?         ............................................................................................... 22

3.  Реальность «Реальности» (или реальность того, что реально):

     «Что в действительности происходит?»  …………………………………………………..  31

4.  Как мы понимаем эмоции      .................................................................................................. 41

5.  Определение проблемы    ........................................................................................................ 46

6.  Нейтральность и власть. Мнения, задания и уговоры      .................................................... 57

7.  Меньше того, что обычно         ............................................................................................... 67

8.  Исключения, решения и ориентация на будущее  ……………………………………...…. 77

9.  Конструирование интервенций или изменение восприятия проблемы  …........... ............ 89

10.  Образец интервенции: изменение работы над проблемой   .............................................. 99

11.  Использование аналогий      ................................................................................................ 108

12.  Парадоксальные интервенции       ...................................................................................... 116

13.  Безответственность и чрезмерная ответственность: две стороны одной медали    ....... 125

 

 

 

Сдано  в набор  1.10.98 г.

Подписано  в печать 9.11.98 г.

Тираж 500 экз.

ВНИМАНИЕ!

Объявляется набор группы на курсы повышения квалификации по теме

"ЛИЧНОСТНЫЙ РОСТ. ЭФФЕКТИВНОЕ ЖИЗНЕННОЕ ПЛАНИРОВАНИЕ"

20 апреля 2017 года

г. Якутск

16 ак/ч

Ведущий – Аргунова Лия Иннокентьевна,практикующий психолог ГБУ РС (Я) «Центр социально-психологической поддержки семьи и молодежи», отличник молодежной политики РС (Я)

Цель курса- самоопределение и построение жизненных планов на будущее. 

В программе:

  •  Вы сможете лучше узнать себя, свои сильные и слабые стороны, найти причину возможных неудач и устранить их.
  • Тренинг действительно раскрывает потенциал личности: то есть вы можете вдруг обнаружить, что способны на большее, чем предполагали ранее. Появляются силы и возможности для осуществления самых смелых планов, достижения целей.
  • Вы начнете по-другому смотреть на одни и те же ситуации, а значит, будете способны прожить их по-новому. Меняете мышление – меняется ваша жизнь.
  • Тренинг дает колоссальный заряд энергии, силы для преобразования вашей жизни, который невозможно получить, читая книги или просматривая фильмы. Ведь на тренинге вы применяете все знания на практике. Кроме того, здесь работает так называемый «эффект группы», когда вас поддерживают другие люди, имеющие похожие проблемы и трудности. Именно поэтому ваш рост и развитие не останавливается после прохождения тренинга, а, по сути, только начинается.

К участию приглашаются все желающие. По окончании курса слушателям выдается удостоверение установленного образца о повышении квалификации

Подробнеео курсах Вы можете узнать у нас на сайте - psycentr-ykt.ru, по телефону - 8(4112)32-03-37 или электронному адресу - mao-centr@yandex.ru (методико-аналитический отдел).

Мы ждем Вас!